| Новости | Алфавит | Статьи | Архив | Мемуары | Наследие | Галерея | Библиография | |




БАЛКАНСКАЯ ПРОБЛЕМА В ПОЛИТИЧЕСКИХ ПЛАНАХ ДЕКАБРИСТОВ1

Б.Е. Сыроечковский

Решение вопросов внешней политики в программе и политических планах декабристов значительно менее привлекало внимание исследователей, чем изучение их взглядов по вопросам преобразования внутреннего строя России. Внешнеполитическим планам декабристов уделялись обычно лишь беглые попутные замечания в работах, написанных на другие темы. Рассматривались эти планы на основе узкого круга источников и недостаточно углубленно. Дело сводилось к пересказу решений декабристами отдельных вопросов, без внимания к тому, что их взгляды по вопросам внешней политики и международных отношений представляли цельную систему, имевшую определенные теоретические обоснования, что эти взгляды развивались, осложнялись, принимали более определенный характер как в связи с изменениями общей международной и внутренней обстановки, так и еще в большей мере под влиянием успехов самого тайного общества и эволюции его программных и тактических планов. Осуществление внешнеполитических планов тайного общества должно было, по расчетам декабристов, содействовать успеху задуманных ими революционных преобразований внутри страны и — обратно — победа революции в России должна была явиться основной предпосылкой осуществления их программы во внешней политике.
Без учета внешнеполитической программы декабристов и их борьбы за ее осуществление не может быть полного понимания ни их революционной деятельности, ни исторического значения этого движения. Изучение взглядов декабристов по вопросам внешней политики потребует еще большой работы и целого ряда специальных исследований. Попытку предварительного изучения одного из вопросов этой большой темы представляет настоящая статья. Она посвящена рассмотрению лишь одного, правда, центрального вопроса внешнеполитической программы декабризма — решению декабристами балканской проблемы.
Другие вопросы, и прежде всего польский, затрагиваются лишь постольку, поскольку они связаны с решением декабристами балканской проблемы или помогают раскрытию принципиальных положений, лежавших в основе всей внешнеполитической программы декабризма. Но и рассмотрение решения декабристами балканской проблемы поставлено в статье в узкие рамки. Ее содержание сосредоточено на вопросе о том, как развивалось решение балканской проблемы в революционном плане Пестеля.
С революционным решением балканской проблемы, вошедшим в программу Южного общества, связан предшествовавший ему проект, изложенный в записке Пестеля, озаглавленной «Царство Греческое». Поэтому рассмотрение этого вопроса в настоящей статье делится на две части. В первой части рассматривается вопрос о происхождении указанного документа и изложенного в нем политического плана; во второй — вопрос об отношении этого плана к революционной концепции Пестеля и к внешнеполитической программе декабристов. В связи с этим раскрывается и вопрос о соображениях, побудивших Пестеля включить эту записку в число материалов для ненаписанных еще глав «Русской Правды».
По состоянию источников указанные вопросы во многом не могут получить вполне определенного разрешения, и в отношении их приходится ограничиться лишь более или менее обоснованными гипотезами. Тем не менее можно думать, что настоящая статья все же окажется небесполезной в общей работе по изучению внешнеполитических взглядов декабристов хотя бы тем, что привлечет внимание исследователей к ряду мало известных документов и обычно оставляемых без внимания отдельных данных по этому вопросу истории декабризма.

I
ЗАПИСКА ПЕСТЕЛЯ «ЦАРСТВО ГРЕЧЕСКОЕ»

Денщик П.И. Пестеля С.Ф. Савенко на допросе, учиненном ему в Тульчине 15 декабря 1825 г., показал, что с начала осени этого года Пестель, «часто, находясь один, вынимал из шкафов бумаги, разбирал оные и сам жег одни, а некоторые давал ему, Савенке, для сожжения, что он сейчас делал»2. Так в связи со все новыми и новыми предупреждениями о том, что существование тайного общества стало известно правительству и что можно ожидать арестов и обысков, Пестель принялся за «чистку» своих бумаг. Результаты этой «чистки» сам Пестель определил в ответах на вопросы от 13 января 1826 г.: «Из бумаг моих о предметах политики я большую часть сам сжег. Оставалось малое число оных, между коими и начатое мною предположение о государственном образовании»3. Сохранены были написанные главы «Русской Правды», а также фрагменты более ранних работ, отдельные заметки и справки, которые могли послужить материалом при составлении ненаписанных частей «Русской Правды» или оказаться полезными «Временному правлению» на первых порах его деятельности после переворота. Подбирая документы, группируя их и иногда снабжая обложками, Пестель кое-где проставил карандашом нумерные обозначения — 5, 6, 7, 8, 9, 10 — тех написанных начерно или вовсе ненаписанных глав «Русской Правды», при составлении которых предполагал использовать тот или иной фрагмент, тот или иной документ. Пачка сохраненных рукописей, по словам Савенко, сравнительно с ворохами сожженных им и самим Пестелем бумаг представляла лишь «небольшую связку». В конце октября или в начале ноября Пестель приказал Савенко зашить эту пачку бумаг в холст и положить их к нему на стол4. В середине ноября Пестель передал этот пакет для тайного хранения члену Тульчинской управы Южного общества Николаю Крюкову. Пакет был закопан на поле деревни Кирнасовки близ Тульчина, а в феврале 1826 г. был извлечен из земли адъютантом генерала Чернышева Слепцовым и представлен следственной комиссии5.
В числе бумаг, присоединенных Пестелем к рукописи «Русской Правды» в качестве возможных материалов для ее ненаписанных глав, имеется набросок, составляющий по архивной нумерации 300-й лист дела №10. Он написан почерком Пестеля, с поправками и производит впечатление авторского черновика. Первая половина текста написана довольно тщательно: каждый пункт имеет порядковый номер, наименования перечисляемых в нем областей выделены подчеркиванием, так же выделены и названия главных городов; в расположении текста отчетливо выдержан отступ от левого края листа, образующий поля.

Царство Греческое
  1. Валахия. — Главный город Букарест. — Карпатские горы, Дунай, от Галаца мимо Ривника до гор Карпатских.

  2. Булгария. — Главный город София. — Дунай, Балкан, море. От Нидин по направлению к Драмовац, Шипцовац, Шакирад, Пирет, Цариброд до гор близ Солисмика.

  3. Романия. — Главный город Адриянополь. — Море, Балкан. Македония6.

  4. Сербия. — Главный город Бельград. — Булгария, Дунай, Балкан. Сава7 река и Дрина река.

  5. Босния. — Главный город Банялука. — Море Адриятическое, Австрия, река Сава8 и Дрина, отсель границы Герцеговины до Ливны, а от Ливны до Скордона, а отсель море9.

Вторая половина рукописи выполнена менее тщательно: при названии шестой области — Албании — еще проставлен порядковый номер, но далее номера исчезают; в тексте пунктов более нет указаний главных городов, увеличивается количество поправок; весь текст все более отступает к краю листа, и поля, четко отграниченные в верхней части листа, теперь скрадываются и против последнего пункта — Македония — почти совсем исчезают.

  1. Албания. — Вышеописанная Босния, Балкан, границы теперешние с Македониею, источники реки Кревасты, потом сия река до устья, затем море10.
    Ливадия, — включает Ливадию от Яноха до Арты, Негрепонт и весь архипелаг.
    Морея. — Морея, Итака, Цефалония, Цанте и Кандия.
    Фессалия. — Ливадия oт Яноха до Арты, море до реки Вардар — Хмалс — Акциус11. Отсель по горам мимо Водена12, Кастраницы, Флорины до реки Кревасты, сия река.
    Македония. — Романия, Фессалия, а от источника Кревасты настоящие ее границы с Албаниею и потом Балкан13.

Приведенный документ расположен на одной стороне листа, оборотная сторона которого чистая, без текста, а левый край — неровный, носит явные следы обрыва. Повидимому, этот лист — часть разорванного пополам полного писчего листа. Бумага плотная белая, с водяными знаками (большой гербовый щит во всю страницу и улей), без даты. Того же или близкого качества бумага с теми же водяными знаками имеется в деле лишь в листе 311, содержащем очень раннюю запись Пестеля: «Science de Dieu». Чернила рукописи обычные для бумаг Пестеля, но несколько темнее, гуще, чем в других листах дела. По внешним признакам документ выглядит несколько обособленным во всем архивном комплексе материалов «Русской Правды».
Уже при беглом знакомстве с этим документом ясно, что он представляет проект политического переустройства европейской части Турецкой империи, какой она была во время Пестеля, причем перестройка должна была носить в какой-то мере характер федерации в монархической форме «царства».
Когда и с какой целью был составлен этот проект? Был ли автором его Пестель? Какое «царство» имеет этот проект в виду? Являются ли перечисленные в нем области только административными областями этого «царства» или это самостоятельные штаты единой федерации? И, наконец, какое отношение имеет этот проект к «Русской Правде»? Почему он включен Пестелем в состав сохраненных им материалов для ненаписанных глав ее?
Таковы вопросы, которые возникают перед исследователем при рассмотрении этого документа.

* * *

Обстоятельства, вызвавшие составление рассматриваемого наброска, наиболее естественно искать в общественно-политической обстановке, созданной греческим восстанием 1821 г.
Известно, что восстание греков поставило российское самодержавие в крайне противоречивое положение. С одной стороны, правительство Александра I готово было в целях распространения влияния России на Ближнем Востоке использовать национально-освободительную борьбу подвластных Турции христианских народов и поэтому явно поддерживало греческое движение. Но в то же время в силу враждебности своей ко всякому независимому, а тем более революционному выступлению, где бы оно ни возникало, оно не могло иначе, как отрицательно, отнестись к бурному взрыву греческого восстания, во многом столь определенно перекликавшегося с движениями эпохи недавней французской революции и с только что одержавшими победу над реакционными монархическими порядками восстаниями испанских и итальянских революционеров. Недаром Александр I был инициатором «Священного союза» монархов, автором его учредительного «акта» и вдохновителем контрреволюционной интервенционистской политики конгрессов.
В отличие от правительства широкие общественные круги встретили греческое восстание совершенно определенным сочувствием. В отношении к нему не было, по крайней мере по внешности, того резкого размежевания, какое решительно разделяло охранительные и либеральные круги в оценке движения итальянских карбонариев и испанских революционеров. Но, разумеется, у одних и в этом случае преобладали традиционные великодержавные и националистические стремления, свойственные дворянской политике крепостничества и усиливаемые развитием в народном хозяйстве тенденций капиталистических, у других — сочувствие героическому порыву народа, поднявшего знамя борьбы против векового угнетения. Сочувствующие из консервативного лагеря подчеркивали в греческом восстании момент борьбы против ига иноверных и варварских завоевателей, якобы коренным образом отличавший его от революционных движений Западной Европы. В этих кругах в ходу было сближение восстания греков против турок по его характеру с борьбою русского народа против татаро-монгольских завоевателей. В либеральных и тем более в революционных кругах сочувствие грекам не требовало никаких оговорок и в противность оценкам крепостников движение гетеристов воспринималось как однородное по своему характеру с революционными движениями южных стран Западной Европы. Сочувствие восстанию, призывы к поддержке его Россией нашли выражение в литературе, публицистике, письмах и записках той эпохи. Глубоко переживал эти настроения и отразил их в своем творчестве Пушкин.
Декабристы встретили восстание греков горячим сочувствием. По записям Николая Тургенева в его дневнике за 1821 г. видно, что он внимательно и с живым интересом следил за борьбой греков. Рылеев в том же 1821 г. в известном послании к Ермолову, которого прочили на пост командующего русскими войсками в войне с Турцией, призывал его «спасать сынов Эллады», поднявших «свободы знамена». Кюхельбекер в 1821—1822 гг. написал несколько стихотворений по поводу греческого восстания. Якушкин собирался ехать в Грецию для участия в борьбе греков и изучал греческий язык. Собирался ехать в Грецию и Каховский. В.Ф. Раевский, заточенный в Тираспольской крепости, 28 марта 1822 г. в стихотворении «К друзьям в Кишинев» говорил о зажегшейся на Востоке заре, о «воспрянувшем народе», о «пробудившейся свободе», которая зовет его друзей «под тень священную знамен на поле славы боевое». Лорер позднее в своих «Записках» писал: «Более всего воспламенило молодежь известие о восстании в Греции. Все были уверены, что государь подаст руку помощи единоверцам и что двинут наши армии в Молдавию».
М. Фонвизин в записке «О повиновении вышней власти и какой власти должно повиноваться», написанной в первой половине 1823 г. под впечатлением постановлений Веронского конгресса, отказавшегося выслушать делегатов восставших греков и объявившего их мятежниками против законного государя, доказывал законность борьбы народов как против власти завоевателей, какими были турки для народов Балканского полуострова, так и против деспотических правительств, какими в Европе являются правительства турецкое и российское. Он говорил о моральной правоте и полном соответствии принципам права восстания греков и гневно обличал насильнический характер политики Священного Союза и властвующих в Европе больших держав, которые попирают законные права народов, вооруженным вмешательством возвращают к власти низвергнутые народами беззаконные правительства и объявляют законной власть варварских чужеземных поработителей14.
Пестель разделял общее всем членам тайного общества сочувствие грекам и желание активного вмешательства России в балканские события. Мысль о войне с Турцией для него связывалась также с убеждением в необходимости исправления южных границ России включением в ее состав Молдавии и черноморского побережья Закавказья. Войну против Турции, даже если она будет предпринята царским правительством, Пестель оценивал положительно, как отвечающую интересам России. Но взгляды его и других декабристов на задачи России на Ближнем Востоке шли далее мысли о собственных ее экономических и военных интересах и о поддержке греков в их борьбе за свободу. Декабристы, несомненно, разделяли распространенные в широких кругах русского общества симпатии ко всем вообще порабощенным Турцией народам Балканского полуострова и прежде всего к славянам и сочувствие их стремлениям к политической самостоятельности. Ряд статей в журналах этого времени и книг, посвященных описанию славянских и других народов Балканского полуострова, их истории, культуре, фольклору, записки русских людей, преимущественно моряков, побывавших в балканских странах, свидетельствуют о живом интересе к судьбам славянских народов. Мысль о необходимости расширить и углубить исконные исторические связи России с этими народами проходит красной нитью во всей этой литературе. Декабристы, несомненно, были знакомы с ней, разделяли ее общее направление, и мысли их переходили в требование дела, отражались в их планах. Ниже будут приведены данные источников, относящиеся преимущественно к 1824—1825 гг., свидетельствующие об их интересе к славянской проблеме на Ближнем Востоке и о включении ее в круг программных вопросов тайного общества.
В силу служебного положения Пестель оказался поставленным в особенные, очень близкие отношения к событиям на Балканах. Перед расквартированной по юго-западным границам России Второй армией была поставлена задача не только охраны этих границ, но и подготовки к возможной и постоянно ожидаемой войне с Турцией. Живой интерес и горячее сочувствие, какими было встречено греческое восстание в широких кругах русского общества, с особенной силой захватывали высшее командование и офицерство Второй армии. В войне с Турцией, начала которой ожидали со дня на день, армия эта должна была играть ведущую и ответственную роль. Развертывавшиеся события требовали от нее не только бдительного внимания, но и неотложных действий. Пестель в штабе армии занимал исключительное положение не только потому, что был близок к главнокомандующему, графу П.X. Витгенштейну, адъютантом которого он состоял с августа 1813 г;, но и в силу отношения к нему начальника штаба генерала П.Д. Киселева, высоко ценившего его ум, знания, энергию и деловые способности. Он, как доверенный помощник и советник своих начальников, оказался в самом центре деятельности, вызванной восстанием греков.
Правда, в дни греческого восстания он уже не был более адъютантом главнокомандующего, так как в связи с предполагавшимся походом, вызванным революционными событиями в Италии, 20 марта 1821 г. был переведен в Смоленский драгунский полк. Однако он еще не направился в полк и был «употреблен в главной квартире Второй армии по делам о возмущении греков». Поход же против Италии, как известно, не состоялся. Пестель был ближайшим помощником Киселева во всех сношениях и мероприятиях, связанных с ходом дел в Турции и с подготовкой к ожидаемой войне. Как видно из пометок на ряде донесений, поступавших в штаб Второй армии от гражданских и военных должностных лиц из пограничной местности, и на секретных донесениях агентов разведки, они проходили через руки Пестеля. Через его же руки шла и переписка по вопросам, связанным с восстанием, между штабом армии и высшими правительственными инстанциями. Его рукою написан ряд очень важных секретных донесений, направлявшихся в Лайбах, а позднее в Петербург к начальнику Главного штаба П.М. Волконскому и к министру иностранных дел К. Нессельроде,а через них и к самому Александру. В период от конца февраля до начала июня 1821 г. он был три раза командирован на турецкую границу в Бессарабию по вопросам, связанным с восстанием греков15. Первая поездка состоялась между 26 февраля и 8 марта, вторая — между 28 марта и 14 апреля, третья — между 18 мая и начальными числами июня. В результате этих поездок явились три донесения Пестеля на имя начальника штаба армии генерала Киселева (от 8 марта, 15 апреля и 25 мая) и два письма к нему же (от 3 марта и 25 мая)16. Во время своих поездок Пестель собрал очень полные и ценные сведения о начальных событиях восстания и выполнил некоторые ответственные дипломатические поручения, исходившие от самого Александра. Пестель был в Кишиневе, в местопребывании наместника Бессарабской области и штаба 16-й дивизии, в лежащем на берегу Прута невдалеке от Ясс пограничном местечке Скулянах, где устроен был карантинный пункт, в Тирасполе, где была штаб-квартира 6-го корпуса, части которого были расположены непосредственно по турецкой границе17. Как видно из донесений и писем Пестеля, к числу лиц с которыми он встречался и беседовал, относятся также наместник Бессарабской области генерал И.Н. Инзов, кишиневский губернатор князь К.А. Катакази, зять вождя греческих инсургентов Александра Ипсиланти, командир 6-го корпуса генерал И.В. Сабанеев, командир второй бригады 16-й дивизии генерал П.С. Пущин, кишиневский вице-губернатор М.Е. Крупенский, русский генеральный консул в Молдавии А.Н. Пизани, начальник скулянского карантина Навроцкий, богатый молдаванский помещик, действительный статский советник Розетти Рознаван, бывший господарь Молдавии князь Михаил Суццо, подполковник И.П. Липранди, командовавший 16-й дивизией генерал М.Ф. Орлов, Н.С. Алексеев и ряд других, занимавших видные посты военных и гражданских чиновников, а также греков, румынских бояр и русских дворян того же чиновного и помещичьего круга. Видался, разумеется, с членами тайного общества — М.Ф. Орловым, К.А. Охотниковым, В.Ф. Раевским. Утро 9 апреля он провел с Пушкиным; был у Пушкина и 26 мая — в день его рождения; встречался с ним еще не раз, между прочим, вместе с ним был у Мих. Суццо. Пушкин отметил эти встречи в своем «Кишиневском дневнике» и вспомнил о них позднее в дневнике 1833—1835 гг.18
Пестель лично мог наблюдать тот энтузиазм, с каким встретили проживавшие в России греки восстание Ипсиланти. От своих собеседников, среди которых были и члены Гетерии или лица, близкие к этой организации, он слышал рассказы о событиях в Валахии, Молдавии, в Константинополе и в Греции, о планах и целях восставших. Беседы о событиях на Балканах, разумеется, носили разный характер, в зависимости от положения и политических взглядов собеседников Пестеля. Наиболее полную и конкретную информацию Пестель получал от начальствующих лиц как военного, так и гражданского ведомств и от имевших связи с гетеристами греков и молдаван. Особенно ценные сведения он почерпнул от консула Пизани, от князя Михаила Суццо и от Розетти Рознавана, а также от Крупенского, крупного помещика, молдаванина по национальности. Составленные на основании собранных сведений донесения Пестеля и его полуофициальные письма Киселеву содержали очень обстоятельный рассказ о начальных событиях восстания и анализ, учитывающий их общую связь и значение19. Они являются ценным источником для изучения начала греческого восстания и вызванных им действий русской администрации в южном краю. Донесения изложены в сдержанном тоне, соответствующем официальному их характеру. Также и в письмах к Киселеву Пестель стремится выдержать позицию стороннего наблюдения, объективно излагающего виденное и слышанное. Однако и в донесениях, и тем более в письмах его отношение к излагаемым событиям проступает уже в самом подборе фактов, а за выводами и оценками, которые передаются им как итог слышанных суждений греков и молдаванских бояр, легко угадываются мысли самого Пестеля. Местами же он высказывает те или иные соображения и прямо от своего лица.
Пестель сочувствует восстанию. «Мотивы, определяющие поведение Ипсиланти, — пишет он Киселеву 3 марта 1821 г., — заслуживают самого высокого уважения». Он сообщает, что силы движения велики; они еще не развернулись полностью, но быстро растут: со всех сторон в отряды Ипсиланти идут добровольцы. «Греки из Одессы, — пишет Пестель, — прибывают в очень большом количестве, и волнение в Одессе чрезвычайное». Местные власти, — отмечает он, — не имеют никаких формальных оснований для отказа в паспортах грекам, желающим выехать на родину, хотя те открыто говорят, что едут сражаться под знаменами Ипсиланти за свободу Греции. Чиновники боятся ответственности, и одесский градоначальник Ланжерон просил у Инзова отставки.
Указав, что восстание подготовлено Гетерией, Пестель сообщает сведения о возникновении этого тайного общества и о его внутренней организации. Силы Гетерии велики. «Если, — пишет Пестель, — существует 800 тысяч итальянских карбонариев, то еще значительнее может быть число греков, объединенных во фратриях общею политическою целью». Он приводит слышанные от греков подсчеты, согласно которым Гетерия охватывает свыше миллиона патриотов. Однако в своих официальных донесениях и письмах Пестель никогда не называл Гетерию «отраслию карбонаризма». Наоборот, говоря о движении, Пестель стремился ослабить предубеждение царя против греческих патриотов и прибегал к формулам правительственных кругов и к характеристике, даваемой движению самими греками. Он пишет, что вожди Гетерии, обращая свои надежды к Александру, полагают, что они имеют все основания рассчитывать на его поддержку, так как восстание их подобно борьбе русских князей против татарского ига и «не может...быть сравнено с действиями испанских и неаполитанских революционеров».
Пестель отмечает национальную сложность движения. Вместе с греками сражаются албанцы. Греки ждут присоединения к движению сербов. Идет брожение среди болгар. Трудным оказалось положение молдаван. Они ненавидят греков еще более, чем турок. Причина тому — грабежи и притеснения, которые чинили поставляемые Портою господари и русские консулы из греков — фанариотов и перотов20. Молдаване, особенно бояре — члены молдаванского дивана, с враждой относятся к восставшим грекам и в то же время боятся, что турецкие власти сочтут их соучастниками восстания и обрушат свою месть заодно с греками также и на них. Вот почему, — говорит Пестель, они стремятся «отделить свою участь... от участи греков не только на теперешнее время, но и на последующее». Они всячески стараются засвидетельствовать свою верность турецкому правительству, но не думают, чтобы оно способно было водворить порядок, которого молдаванские бояре в страхе за свои земли и богатства жаждут более всего. Они обратились к генералу Витгенштейну с просьбой о вводе в Молдавию русских войск, но получили через русского консула ответ, что согласно договору России с Турцией войска могут быть введены в княжества только по просьбе турецкого правительства. Консул Пизани говорил Пестелю, что этот отказ может вызвать поголовное бегство молдаванских бояр и полный беспорядок. Потерпев неудачу в обращении к России, бояре обратились с просьбой о защите к австрийскому императору21.
В меньшей степени, чем национальная сложность движения, привлекали внимание Пестеля социальные противоречия в рядах восставших. Тем не менее Пестель отметил демократические тенденции Владимиреско, еще в феврале поднявшего восстание в Валахии и примкнувшего в марте к Ипсиланти. Он передает содержавшиеся в его обращениях к молдаванам и валахам, а также к Порте и к валашскому дивану заявления, что его цель — не мятеж против турецкого правительства, а борьба против грабежей и насилий бояр и правителей фанариотов над народом Валахии. Сообщает Пестель и об отповеди со стороны Владимиреско русскому консулу в Валахии греку Пини, выступившему с осуждением восстания. Владимиреско ответил Пини, что тот вступается за бояр и правителей Валахии только потому, что получал свою долю из разграбляемого ими народного достояния. Раздраженный Пини, по словам Пестеля, в своем донесении Александру I назвал Владимиреско карбонарием. Вывод, который Пестель делает из приведенных им наблюдений в первом же своем донесении и развивает в письме к Киселеву от 25 мая, тот, что активное и притом незамедлительное вмешательство России в балканские события диктуется не только обязательствами ее по договорам, но и собственными ее интересами. Силы восстания растут и в ближайшее время должны стать очень значительными. Ипсиланти, объединившись с Владимиреско, занимает неплохие позиции. Армия его продолжает возрастать за счет не только вновь прибывающих греков, но также волонтеров — немцев, венгров, поляков, французов, итальянцев. Со дня на день ждут восстания в Морее и в остальной Греции. Действия повстанцев станут более решительны, когда начнется борьба и в этих греческих провинциях. Восставший против Порты Янинский паша Али идет на союз с греками, он развернул греческое трехцветное знамя и обещает Греции независимость. Албанцы восстают вместе с греками. Греки рассчитывают на выступление Сербии, которое даст до 40 тыс. солдат. Между тем турки не могут противопоставить восстанию необходимую силу. Они не могут рассчитывать на свой флот, потому что большая часть его офицеров и матросов — греки. В то же время все острова Архипелага вооружили свои торговые корабли, и Гетерия располагает более чем пятью сотнями судов. Турецкая армия находится в разложении. Султан, по слухам, тяжело болен. Многие чиновники константинопольского дивана подкуплены Али-пашею. В греческих кругах носятся слухи не то об ожидаемой, не то об уже начавшейся войне Персии против Турции. Австрия не будет иметь возможности вмешаться в балканские дела, так как внимание ее отвлечено войной против Неаполя. Да она и не пользуется достаточными симпатиями среди подвластных Турции христианских народов. Наоборот, и греки, и молдаване, и славяне возлагают надежды на поддержку России. Но Россия должна спешить со своим выступлением.
«Правительство и народ Турции, — писал Пестель Киселеву 25 мая, основываясь главным образом на рассказах Михаила Суццо, — находятся в состоянии расслабленности и полного оцепенения». Роскошь и чувственность убивают энергию правящего класса. Произвол власти, постоянно грозящая опасность лишиться имущества и жизни приводят к тому, что все живут день за день. «Полное безразличие ко всему, что не имеет отношения к делам личным, овладело всеми умами». Фаворит султана Халеп-Эффенди — «ханжа и человек жестокий — грезит о былой славе оттоманов и хотел бы видеть их снова народом номадов». Султан разделяет его мечты о возрождении Турции. Но они ничего не могут сделать.
Однако последние события изменили положение. «Необходимо было потрясение, которое поколебало бы всю империю и поставило бы под угрозу существование как нации в целом, так и каждого отдельного турка». Таким потрясением было восстание греков. Несомненно, правительство использует его как средство пробудить народ. Оно давно имеет это желание, «и я не думаю, — говорит Пестель, — чтобы оно... упустило случай». Правда, «апатия народа слишком велика и длится слишком большое время», и он не так скоро выйдет из этого состояния. «Но нет сомнения, что он кончит тем, что... возродит силу своего мужества, ибо, с одной стороны, действительно, и самое существование всей Турции и каждого турка поставлено под угрозу, а с другой — и соблазн грабежей и резни слишком велик, чтобы остаться без... влияния на этот варварский народ. Ему нужно время — может быть, 6 или 8 месяцев; но если он воспрянет из своего теперешнего жалкого состояния, он станет грозным и покажет себя еще способным на большие дела. Быть может, это будет последняя вспышка потухающего светильника, но, несомненно, если она вспыхнет, она произведет ужасный пожар, гасить который придется потоками крови».
Турецкое правительство не верит дружественным заверениям России, но в то же время, возможно, и само разделяет мысль, которую усиленно внушает турецкому народу, что христианские державы, и прежде всего Россия, изнурены последними войнами, боятся турецкой силы и потому не отважатся на решительное выступление. «Обольщение, в котором находится сейчас турецкое правительство, полагающее, что пришел случай для исполнения его планов возрождения, побудит его к необдуманным шагам. Оно оставит без внимания условия договоров. Тем самым Россия будет поставлена в необходимость начать войну». В зачеркнутом первоначальном тексте этого места своего письма от 25 мая Пестель, явно приноравливаясь к образу мыслей и официальному стилю своего чиновного корреспондента, не без скрытой иронии писал: «...Я полагаю, что государь... при всей любви, которую его величество как отец народа питает к миру, оставит свое воздержание от пролития крови и никогда не допустит, чтобы какая-либо держава на свете пренебрегала обязательствами, принятыми ею по договорам с великою империей, которую его величество вознес на ту высокую степень славы и могущества, на какой Россия находится в настоящее время, тем более что она, особенно с 1812 года, была покровительницею и гарантом существования других государств».
Но неизбежное, как думает Пестель, решение должно быть принято без промедления, так как «не безразлично, застать ли турок в том состоянии оцепенения, в каком они еще находятся сейчас, или же найти их воспрянувшими, воссоединенными и представляющими силу тем более внушительную, что моральный дух народа будет приподнят». Не безразлично и то, что если турки успеют обрушиться на греков и молдаван, то русским войскам придется действовать в провинциях, совершенно опустошенных, и они будут испытывать величайший недостаток в продовольствии и фураже. В Молдавии, Валахии и Болгарии поля уже в настоящее время (т.е. в конце мая 1821 г.) на три четверти стоят необработанными.
Международная конъюнктура, по мнению Пестеля, вообще говоря, благоприятна для вмешательства России в балканские дела, но и она заставляет не медлить с выступлением. «Я, пишет Пестель, — имел случай заметить величайшее шатание умов как среди греков и молдаван, так и среди других иностранцев». Они не могут прийти к какому-нибудь устойчивому решению. Свои надежды они возлагают то на русских, то на англичан, то на австрийцев. Но важно отметить, что еще недавно «в Молдавии... существовали две партии — русская и турецкая, в настоящее же время турецкая превратилась в австрийскую и усилилась многими лицами, которые до того держались русской партии»... Говорят, что эта перемена — следствие усилий австрийских дипломатических чиновников, которые оставались в Яссах после отъезда австрийского консула, пока гетеристы их всех не выгнали. «Они, как говорят, усердно старались доказать молдаванам, как мало пользы им было от покровительства России, как мало думает она о них в настоящих обстоятельствах и насколько иначе повело бы себя в отношении их австрийское правительство. Я не знаю, — заключает Пестель, — насколько все это верно, но нельзя отрицать, что Австрия приобрела большое влияние в этой стране со времени последних событий и что все с удивлением смотрят на поведение, которое усвоила себе Россия».
«Что касается англичан, — продолжает он, — то греки не только не рассчитывают на них, но ожидают найти в них подлинных врагов, которые, поистине, рады были бы видеть истребленной без остатка всю греческую нацию, чтобы сорвать в своей морской торговле несколько лишних гиней с народа невежественного и варварского22 и чтобы возможно более уменьшить конкуренцию со стороны греков, так как они могут мешать их ненасытной жадности. Разорение других представляется им источником богатства для них самих. Их правительство, обычно столь много23 прославляемое, ни в чем другом не видит величия, как в унижении других, не знает другого процветания, как за счет бедности других. Им все мало золота, и лишь бы захватить его, а там — для них неважно, если все погибнет, даже и христианство».
«Что касается австрийцев, то греки о них знают только то, что они стремятся расширять, насколько возможно, пределы своей империи и иметь влияние повсюду и рассматривают как враждебный всякий народ, который не состоит в числе их политических клиентов. Греки их боятся и мало надеются на них, хотя и видят, что Австрия ищет использовать настоящие обстоятельства, чтобы создать противовес влиянию России, которая, может быть, одна только действует с полной лойяльностью. Настоящее положение в Европе должно бы, как это кажется на первый взгляд, сообщить иное направление активности австрийского правительства и привлечь его внимание к успехам, которые делают идеи века, но оно, повидимому, спокойно на этот счет и крепко захватило господствующие политические позиции в Германии (a bien saisi le clef de la position politique en Allemagne), где весь строй держится еще только благодаря характеру, присущему идеям самих немецких политических реформаторов (оu tout 1'ordre maintient encore par une raison qui provient des idees qu'ont les reformateurs politiques allemands eux-mems). Любая перемена может произойти только тогда, когда вооруженная сила — за эту перемену, а немецкие конституционалисты хотят поставить армию в такое ничтожное и приниженное положение, что она не может быть за них. Людей в массе к деятельности побуждает интерес, а не что-либо иное. Поэтому армия, обманутая в своих интересах немецкими конституционалистами, не станет под их знамена. Именно это укрепляет и поддерживает существующий порядок вещей в Германии, которая без того сделалась бы уже добычею таких же революционных потрясений, как и Испания и Италия».
«Итак, — заканчивает Пестель, — глаза и ожидания всех обращены к России, которая во все времена и среди всех предшествующих событий всегда показывала себя твердой защитницей греков и доказала свое бескорыстие среди всех обстоятельств и с особенным блеском со времени 1812 года. Греки, получив урок в том неодобрении, которое его величество высказал по поводу поведения повстанцев24, все же надеются увидеть прибытие русской армии не в помощь инсургентам и гетеристам, но для отмщения за поруганную религию. Алтари осквернены, договоры в презрении и самые священные и законные интересы Империи (т.е. России. — Б.С.) не признаются и попираются. Греки и другие христианские подданные Порты возлагают свои надежды на ошибки турецкого правительства и от их последствий ожидают спасения. Однако, имея перед глазами противное праву и договорам поведение, усвоенное оттоманским правительством в его настоящих отношениях с Россией, и припоминая то, что говорят англичане и австрийцы, они не знают более, что им думать, и поэтому очень возможно, что их преданность и любовь к России окончатся охлаждением и обратятся к какой-либо иной державе»25.

* * *

Политическое направление изложенных суждений Пестеля о сложившемся в связи с восстанием греков положении совершенно ясно и определенно. Однако он писал начальнику, с которым состоял в служебных отношениях, лишь несколько смягченных той манерой снисходительной дружественности, какую усваивал себе Киселев со своими подчиненными. Пестель отлично представлял себе всю разницу между своими политическими взглядами и взглядами лойяльного и преданного слуги Александра I, каким был Киселев, флигель-адъютант его величества, который, по собственному его признанию, выше всего в жизни ценил успехи карьеры и был готов принести им в жертву все на свете. Знал он и то, что письмо его будет прочтено не одним только Киселевым26. Понято поэтому, что подлинные суждения Пестеля о собыгиях на Балканском полуострове могли получить в его письме к Киселеву лишь очень неполное отражение. Ему, конечно, совершенно ясна была не только реакционная сущносчь программы и действий Священного союза и конгрессов, но и захватнический характер ближневосточной политики царизма, лицемерно прикрываемый фразами о покровительстве народам, угнетаемым Турцией. Пестель был далек от того, чтобы в своих донесениях и письмах высказывать полностью и открыто свои взгляды и оценки. Он преследовал лишь практическую цель — внушить руководящим военным и дипломатическим инстанциям, а через них и самому правительству мысль о необходимости и и возможности вооруженного вмешательства России в события на Балканах. Видимо, активная политика царизма на Балканах увязывалась с его собственными политическими соображениями, имевшими, конечно, гораздо более глубокий и значительный смысл, чем тот, который был выражен в письме Киселеву.
В течение последних полутора лет под впечатлением обостряющейся социально-политической борьбы в России и Западной Европе «коренное ядро» тайного общества перешло к более решительным программным и тактическим лозунгам, а сам Пестель от ранних планов, еще допускавших сохранение монархии, перешел к более радикальной республиканской концепции.
Определяющим положением этой концепции была мысль о «борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными», как о «главном стремлении» текущего века. Новая программа требовала установления республики как формы правления, обеспечивающей победу «масс народных» над «аристокрациями», и равенства всех граждан в политических правах. Для предотвращения угнетения «бедных» «богатыми» она выдвигала план создания путем частичной конфискации помещичьих имений фонда общественных земель, передаваемого в распоряжение демократически организованных волостей для предоставления всем желающим гражданам участков, обеспечивающих существование им самим и их семьям. Она признавала необходимым «истребление» при начале переворота всех членов царской фамилии и установление на долгий ряд лет диктатуры временного революционного правительства. Она предполагала также активную внешнюю политику Временного правительства.
В начале февраля 1821 г., т.е. за 3 недели до первой командировки Пестеля в Бессарабию, собрание членов Тульчинской управы Союза благоденствия положило принципы новой концепции Пестеля в основу организации Южного общества. На киевских съездах 1822 и 1823 гг. эта концепция, к тому времени получившая форму стройно и детально разработанного плана, была принята как программа общества. В 1823 г. она была изложена в нескольких «кратких начертаниях», из которых дошло до нас одно, под названием «Конституция Государственный завет», записанное Бестужевым-Рюминым, под диктовку Пестеля.
Но в феврале 1821 г., накануне первой командировки Пестеля в Бессарабию, даже ему самому его план представлялся еще в общих очертаниях и был предметом его постоянных и настойчивых размышлений. О них свидетельствуют сохранившиеся в его бумагах наброски и заметки 1821 — 1822 гг. Они угадываются и за суждениями, которые записывал он в письмах к Киселеву и даже в официальных донесениях о событиях на Балканах.
Гневные обличения холодной жестокости и ненасытной жадности английских капиталистов и правителей, содержащиеся в письме Киселеву от 25 мая 1821 г., приводят на память вызванные бедствиями английских рабочих мысли «Краткого умозрительного обозрения государственного правления» (1820 г.) о всепорабощающей силе богатства, о неравенстве условий в борьбе богача, владеющего капиталом, и рабочего, который не может жить, не получая своей заработной платы. В этой связи слова письма к Киселеву, что для английских купцов и правителей «разорение других представляется источником богатства для них самих», приобретают еще более глубокий социальный смысл. Точно так же следующее далее замечание об английской правительственной системе, которая держится на порабощении и грабеже других народов, расширяется в своем смысле и распространяется также и на внутренние отношения в самой Англии, если связать его с показанием Пестеля на следствии, что «во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие министерству в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают», что в Англии подлинной силой являются «аристокрации всякого рода, как на богатстве так и на правах наследственных основанные», которые «сильнее самого монарха»27.
Если в письме Киселеву австрийской политике как аннексионистской, несущей народам подавление их самостоятельности, противопоставлялась политика царской России как политика покровительства единоверным и единоплеменным народам, то это, разумеется, делалось прежде всего с учетом взглядов Киселева и других предполагаемых читателей письма. Пестель, конечно, знал и видел, что покровительство угнетаемым Турцией народам отнюдь не было определяющим принципом балканской политики царизма и что фразы царской дипломатии об освобождении угнетенных народов были лишь лицемерной маскировкой подлинных, захватнических мотивов этой политики. Но разгоревшаяся на Балканах борьба должна была сообщать новую силу оформлявшимся уже в последние годы собственным мыслям Пестеля о переходе послереволюционной, свободной России от «завоевательной» системы внешней политики, которой держалось самодержавие, к «системе покровительственной». Позднее, в 1824 г. Пестель говорил об этом переходе А. Поджио именно в связи с планами освободительной войны против Турции и создания федерации освобожденных от турецкого ига балканских народов28.
Замечания о решающем значении для революционного переворота поддержки со стороны армии, о бессилии немецких конституционалистов, не умеющих привлечь на свою сторону армию, и противопоставление им испанских и итальянских революционеров, подаваемые Киселеву как объективная констатация фактов, для самого Пестеля имели, разумеется, иное значение. Он, несомненно, думал о русском тайном обществе, о его планах переворота и о стоявших перед ним задачах завоевания армии, привлечения ее на свою сторону путем учета ее интересов и прежде всего интересов солдат в программе общества. Но его размышления, вероятно, шли и дальше. Опыт гетеристов, создававших в ходе восстания народную революционную армию, опыт испанских революционеров и итальянских карбонариев, опыт борьбы американских штатов и прежде всего опыт всегда так привлекавшей его мысль французской революции, поднявшей к оружию народ и затем соединившей в своей революционной армии старые полки и отряды добровольцев и слившей их в патриотическом революционном порыве, — все это должно было вести его к мысли о необходимости для успеха русской революции, для закрепления и защиты ее завоеваний создания новой, построенной на новых началах, тесно связанной с народом и вдохновляемой революционным патриотизмом армии. Слова письма: «Любая перемена может произойти только тогда, когда вооруженная сила за эту перемену», — звучат в устах Пестеля как широкая по своему содержанию теоретическая формула, обобщающая неоднократные размышления над фактами прошлой и текущей истории со всеми их конкретными вариантами.
В греческом восстании внимание Пестеля должны были привлекать также и организационные формы его подготовки и руководства его ходом. Масштабы деятельности Гетерии, формы конспирации, приемы и методы руководства массою членов со стороны законспирированного центра, до времени не раскрывающего патриотической периферии своих конечных планов, должны были укреплять его давнее убеждение в необходимости и для русского движения длительной и тщательной подготовки, создания широко разветвленной конспиративной организации, подчиняющейся твердому руководству со стороны тайного центра на основе строгой дисциплины. По-иному должен был расценивать Пестель выявившееся вскоре отсутствие у гетеристов заранее разрабоганного и согласованного проекта будущего политического усгройства Греции после переворота и плана мероприятий, обеспечивающих переход к новому строю, — того, что русской революции должна была дать принятая всем тайным обществом «Русская Правда»29.
Наконец, весьма вероятным представляется, что именно в весенние месяцы 1821 г. перед лицом развертывавшихся на Балканском полуострове событий, как бы замыкавших цепь событий в Испании, Италии, Германии, Англии, Франции, в странах Латинской Америки, у Пестеля впервые с полной отчетливостью и конкретностью оформилась мысль, так замечательно изложенная позднее в его показании на следствии в январе 1826 г.: «... имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний ознаменовывается революционными мыслями. От одного конца Европы до другого видно везде одно и то же — от Португалии до России, не исключая ни единого государства, даже Англии и Турции, сих двух противуположностей. То же самое зрелище представляет и вся Америка. Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать (fait bouillir les esprits)»30. Социальное содержание этого движения Пестель видел в «борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода».
Чеканные формулировки Пестеля — итог долгих размышлений — отражали мысли и настроения, общие всем декабристам. А. Поджио, говоря о причинах, породивших его вольномыслие, писал, что он «увидел время, где дух преобразования взволновал народы. Испания, Неаполь, Пьемонт, Греция — вслед одно за другими (так в подлиннике. — Б.С.) приняли образ свободного правления». Оболенский показывал, что свободомыслие его «утверждалось... духом времени и наблюдением происшествий, ознаменовавших последние годы почти все страны мира (исключая Африки) революциями различного рода». С. И. Муравьев-Апостол причиной, окончательно определившей укоренение «революционных мнений в России», называл «дух времени... обративший умы к наблюдению законов внутреннего устройства государств». Каховский показывал: «Недавние перевороты в правлениях Европы сильно на меня действовали», и писал из крепости Левашову: «Народы постигли святую истину, что не они существуют для правительства, но правительства для них должны быть устроены. И вот — причина борений во всех странах. Народы, почувствовав сладость просвещения и свободы, стремятся к ним, правительства же, огражденные миллионами штыков, силятся оттолкнуть народы в тьму невежества. Но тщетны их все усилия: впечатления, раз полученные, никогда не изглаживаются. Свобода, сей светоч ума, теплотвор жизни, была всегда и везде достоянием народов, вышедших из грубого невежества. И мы не можем жить, подобно предкам нашим, ни варварами, ни рабами»31.
Предназначая России высокую миссию в этой борьбе народов за свое освобождение, декабристы думали и о той поддержке, которую сам русский народ получит для своей революции, сомкнув ее развитие с освободительной борьбой других народов. Учет внутренних сил и возможностей русской революции дополнялся учетом возможностей внешнеполитических, и вместе с тем программа внутренних революционных преобразований осложнялась планами революционной внешней политики. В программу этой политики одним из первых пунктов должно было входить активное вмешательство «возрожденной» России в ближневосточные отношения и вместе с тем — война против Турции с целью освобождения порабощенных ею народов. Ниже будут приведены записи Пестеля, относящиеся, невидимому, ко времени рабоч ы его над «Запискою о государственном правлении», т. е. к 1818—1819 ir., позволяющие думать, что он уже в эти годы предусмачривал возможность войны послереволюционной России не только с Турцией, но, может быть, также с Австрией и с Пруссией ради содействия полякам и воссоединении Польши в ее национальных границах32.

* * *

Пестель знал, что излагаемые им в письме Киселеву мысли о необходимости скорейшего вооруженного вмешательства России в события на Балканском полуострове и радикального изменения положения народов, подвластных Турции, будут встречены сочувственно и высшим командованием и офицерами Второй армии. Он имел основания рассчитывать на сочувственное отношение к ним также и в высших чиновных кругах Петербурга, куда, он знал, донесения его и письма будут сообщены как в порядке официальном, так и в личной переписке Киселева с дежурным генералом Главного штаба А.А. Закревским. Переписка эта дошла до нас и позволяет составить представление об отношении к событиям на Балканах высших военных кругов как во Второй армии, так и в Петербурге33.
14 марта Киселев, посылая Закревскому копию донесения Пестеля о его первой командировке в Бессарабию, писал по поводу сообщаемых в этом донесении сведений: «Дело не на шутку, крови прольется много и, кажется, с пользою для греков. Нельзя вообразить себе, до какой степени они очарованы надеждою спасенья и вольности. Все греки Южного Края — старые, как молодые, богатые и бедные, сильные и хворые — все потянулись за границу, все жертвуют всем и с восхищением собою для отечества. Что за время, в которое мы живем, любезный Закревский! Какие чудеса творятся и какие твориться еще будут! Ипсилантий, перейдя за границу, перенес уже имя свое в потомство. Греки, читая его прокламацию, навзрыд плачут и с восторгом под знамена его стремятся. — Помоги ему бог в святом деле! Желал бы прибавить: и Россия».
Однако ожидания быстрого и решительного вмешательства России в события в Турции не оправдывались. Наоборот, в сообщенном к сведению командования Второй армии ответе на просьбу Ипсиланти о поддержке греков в их борьбе восстание решительно осуждалось, и инсургентам рекомендовалось изъявить покорность султану, как своему законному государю. Участь греков тревожила всех, кто с сочувствием следил за их борьбой. 12 апреля Киселев писал Закревскому: «Обнародованное мнение правительства нашего много повредило предприятию; мало людей довольно сильных духом, чтобы противоборствовать препятствиям, которые могуществом представиться могут. Кинжалы турецкие не усграшали их, но одно слово, российским государем провозглашенное, исторгнуло надежду и с нею пламенный энтузиазм многих. Надо здесь жить, чтобы значь, в каком уничтожении находятся подданные турецкого правительства и сколько так называемое возмущение грекоп законно».
Между тем поведение оттоманского правительства становилось все более вызывающим, и командование Второй армии могло каждый день оказаться в трудном и ложном положении, так как турецкие банды могли прорваться на русскую территорию, а никаких предписаний о вооруженном отпоре им и о подготовительных на этот случай мероприятиях из Главного штаба не приходило. Вообще высшее военное начальство воздерживалось от всяких указаний, и директивы военного характера приходили в армию от министра иностранных дел графа Нессельроде.
«Понять я не могу, — писал Киселев Закревскому 1 июля, — почему ог Нессельрода получили мы приказание увеличить осторожность, а от князя П.М. Волконского ни слова — распутай мне загадку».
16 июля Киселев из Кишинева пишет Закревскому, что Вторая армия более месяца не получает никаких указаний от Главного штаба, несмотря на донесение Витгенштейна о том, что туркн еще в июне ввели свои войска в Молдавию и творят там грабежи и зверства. Между тем Нессельроде предлагает быть на гоотве к отпору против турецкого вторжения. Учитывая создавшееся положение, командование армии самостоятельно решило сосредоточить 6-й корпус в Бессарабии, а 7-й привести в полную готовность на случай движения. Время идет, между тем обстоятельства требуют покончить с колебаниями, и условия для решительных действий достаточно благоприятны.
Закревский, как видно из его ответов Киселеву, также разделял мнение о неизбежности войны России с Турцией и был сторонником немедленного начала военных действий. Он писал Киселеву 29 июня: «Поведение турок столь дерзко с христианами, что без войны никак не может обойтиться, да жаль, что очень мешкают, а с несчастных головы летят. Не знаю, вырвется ли оттоль, барон Строганов34. Его положение также незабавное... Война, кажется, неизбежна, но какие именно войска назначат, кроме вашей армии, еще неизвестно... В нынешнем году ничего нельзя более сделать, как занять Молдавию и Валахию и подкрепить сербов, снабдя их оружием и некоторою частью денег, без коих им трудно будет решительно действовать... При первом вступлении в Молдавию и Валахию надо вводить и гражданское управление, для чего заблаговременно нужно приготовить хороших чиновников... Турки наступают злодейски, а мы смотрим хладнокровно, тогда как необузданные толпы могут ворваться в наши пределы...»
Но вместе с тем письма Закревского должны были угасить надежды Киселева на возможность скорого начала военных действий. 1 августа Закревский писал, что в Петербурге «по сие время еще ни на что не решились и не делают к войне никаких приготовлений, а потому на все ваши бумаги князь Волконский ничего не отвечает, да они, между нами сказать, еще вполне не читаны. Теперь суди, как хочешь! Вам так же странно кажется, как и нам, что армия получает высочайшие повеления от графа Нессельроде, а не от военного начальства, как должно содержать оную на границе в нынешних обстоятельствах».
«Легко может быть, — писал Закревский в письме от 22 августа, — что и войны совсем не будет, ибо есть большое желание остаться в мире, несмотря, что турки оскорбляли русских и тем унижают наше величие перед прочими державами. Дай бог, чтобы все шло к лучшему, а по порядку и деятельносги, ныне существующим, ничего хорошего ожидать нельзя. Надо быть здесь, видегь и потом судить, чего Россия может ожидать. Вот, любезный друг, как русский русскому говорить должен».
Таким образом, Пестель не ошибался, полагая, что его мнение о необходимости скорейшего начала военных действий против Турции всгретит сочувствие не только в штабе Второй армии, но и в высших военных кругах. Как сказано выше, Пестель был в курсе всех сведений, поступавших в штаб армии, и секретной переписки по поводу событий. Киселев, несомненно, делился с ним своими мыслями и планами, и весьма возможно, что некоторые из мероприятий штаба были подсказаны Киселеву Пестелем. В этой связи представляет интерес написанный на французском языке документ, оказавшийся среди бумаг Пестеля, относящихся к его командировкам в Бессарабию и взятых при обыске у него на квартире в Линцах в декабре 1825 г.35 Даем перевод этого документа.
«Договор в Кайнарджи и конвенции в Яссах и Бухаресте — три сохраняющих силу акта, которые налагают на Россию обязательство оказывать покровительство всем христианским подданным Высокой Оттоманской Порты. Россия не может поэтому отказать в своем покровительстве грекам без пренебрежения своими священными обязанностями и без нарушения верности договорам, которой она всегда следовала с самой строгой точностью. Это обязательство России в качестве вытекающего из него следствия налагает в силу тех же договоров в Кайнарджи, Яссах и Бухаресте равным образом и на Высокую Порту обязанность не противиться этому покровительству со стороны России и содействовать в свою очередь его успешности. Здесь не место подымать обсуждение вопроса о пользе или опасности для державы предоставлять другой державе покровительство над одним из разрядов своих подданных: достаточно того, что это покровительство было включено в преимущества, предоставляемые одной державе договорами, чтобы другая не могла им противиться без пренебрежения соглашениями, установленными этими самыми договорами.
Такова основа политических отношений между Российской империей и Оттоманской Портой. Эти отношения совсем иного рода, чем те, которые определяют отношения оттоманского правительства с другими европейскими державами. Они видят в греках всего лишь подданных его высочества (sa hautesse), подобных всем остальным народам, подвластным скипетру султана, и не имеют другого права на вмешательство в мероприятия, которые угодно будет турецкому правительству принимать в отношении греков, кроме того, которое дают им веления гуманности. Совсем иначе обстоит дело для России, которая, как провозглашенная и признанная покровительница, отвечает перед богом и перед своею совестью за все бедствия, от которых страдают несправедливо греки и которым она могла бы воспрепятствовать. Вот почему другие державы могли удовлетвориться объяснениями, данными Портой, тогда как Россия обязана была принять дело греков более горячо к сердцу и в настоящее время вынуждена потребовать, чтобы Высокая Порта действительным образом признала покровительство, которое Россия обязана оказывать грекам, и чтобы это покровительство не было только пустым словом, но — положительным правом, которое приводило бы к столь же положительным результатам. Но так как обязанность покровительствовать внутренне включает обязанность сдерживать [опекаемого], Россия не замедлила предложить свои добрые услуги — моральные и материальные, — чтобы содействовать быстрому восстановлению порядка в Молдавии и в Валахии, чтобы усмирить восстание нескольких мятежников при первой же его вспышке. Моральная поддержка, о которой просила Турция, была ей тотчас оказана Россией в полной мере, и Турция не имеет оснований для жалоб в этом отношении. Что же касается помощи материальной, то Турция от нее отказалась — и она, конечно, вольна была это сделать, хотя было бы гораздо лучше принять эту помощь, так как тогда Молдавия и Валахия были бы приведены к спокойствию значительно скорее и не были бы превращены в пустыню, в какую, к сожалению, их превратили теперь жестокие действия, предпринятые турецким правительством, совершенно, повидимому, забывшим, что провидение вручило государям попечение о народах для того, чтобы охранять их благоденствие, а не для того, чтобы их уничтожать».
Написанный рукою Пестеля, с многочисленными поправками, этот документ, по всей видимости, представляет собою черновой набросок, автором которого, несомненно, является Пестель. Набросок не окончен: в нем явно не хватает заключения, излагающего выводы и практические предложения, вьтекающие из изложенных соображений. Что этот документ должен был иметь официальный характер, об этом свидетельствует его стиль, выдержанный в духе правительственных дипломатических документов того времени, — говорится о провидении, вручающем государям попечение о народах; инсургенты в первоначальном тексте именуются разбойниками — brigands; слово это в окончательной редакции заменено более нейтральным — insurges, повстанцы, мятежники, — но пренебрежительная и отрицательная характеристика гетеристов сохранена; о восстании греков говорится, как о возмущении горсти мятежников, которое следовало тотчас подавить при содействии русских войск.
На вопрос о том, с какою целью был составлен Пестелем этот документ, позволяет дать предположительный ответ та же переписка Киселева с Закревским. У Киселева, горевшего нетерпеливым ожиданием начала войны против Турции и считавшего непростительной беспечностью медлительность в деле подготовки к неминуемым военным действиям, сложился в июле 1821 г. план — ехать в Петербург, чтобы непосредственно познакомить начальника Главного штаба и других начальствующих лиц с положением дел на месте событий и тем самым побудить правительство к решительным мерам. Об этом он писал в письме к Закревскому от 16 июля: «Местные сведения, которые мы здесь имеем, и некоторые мысли, которые возродить могут другие, полезнейшие, я желал бы представить на благоусмотрение начальства. Но всего описывать не имею возможности, почему полагал бы неизлишним видеться со всеми вами и объяснить все то, что выгодным полагаю». Он просит Закревского сказать свое мнение об этом плане и в случае одобрения его внушить Волконскому «между слов» мысль о вызове его, Киселева, в Петербург, так как «проситься» он считает неудобным36.
Закревский не одобрил этот замысел Киселева. «Тебе сюда приезжать, — писал он Киселеву 1 августа, — незачем и бесполезно; твое мнение не может дать никакого перевеса войне, а когда будет война, тогда можешь свои мысли объяснить главнокомандующему, если находишь оные полезными».
Можно думать, что приведенный выше набросок сделан был Пестелем в те недели июля — августа, когда нетерпеливые желания скорейшего начала войны в штабе Второй армии достигли высшего напряжения, а надежды побудить правительство к решительным действиям еще не были потеряны. Киселев, несомненно, делился с Пестелем своими планами поездки в Петербург и обсуждал с ним их подробности. Быть может, рассматриваемая рукопись представляет набросанный по просьбе Киселева проект докладной записки, которую предполагалось подать военному министру, а через него и министру иностранных дел, чтобы побудить их к решительным представлениям самому Александру. Но это мог быть и проект дипломатического представления Порте, обосновывающего необходимость и целесообразность введения русских войск в «княжества». Подобное вхождение Киселева в круг вопросов дипломатического, политического порядка понятно при существовавшем тогда положении Второй армии, командованию которой приходилось участвовать в дипломатических акциях правительства и выполнять весьма ответственные поручения министерства иностранных дел.
Пестель вполне мог поддерживать Киселева в его планах. Он желал войны с Турцией в помощь грекам и другим народам Оттоманской империи, полагая, что победа свободы на Балканах подорвет гнет европейской реакции, сообщит новые силы революционному движению в других странах и что в самой России победоносная освободительная война, как было в 1812 г., возродит и поднимет высокий гражданский дух и приблизит «роковое время» ее возрождения. Однако надеждам Пестеля не суждено было осуществиться: правительство Александра I не торопилось объявлять войну Турции, а помогать народам, борющимся за свое освобождение, не входило в его расчеты. Поэтому набросок Пестеля остался незаконченным и был приобщен Пестелем к другим бумагам, оставшимся от его весенних поездок в Бессарабию.
Можно предположить, что в те же дни июля — августа 1821 г., в предвидении скорой войны и необходимости быть готовым не только к военным действиям, но и к установлению нового порядка в молдавских, славянских и греческих областях37, был набросан и приведенный выше проект устройства стран Балканского полуострова, которому Пестель дал заглавие «Царство Греческое».

* * *

Как было указано, рукопись этого проекта носит характер авторского черновика. По содержанию план «Царства» не похож ни на какие официальные русские проекты устройства отношений на Балканском полуострове. «Греческий проект» Екатерины II предполагал раздел европейской части Турции с присоединением одних территорий к России и других к Австрии, с выделением Молдавии, Валахии и Бессарабии в особое государство Дакию и с образованием Империи Греческой со столицею в Константинополе, во главе которой в сане императора должен был стать великий князь Константин. Раздел европейской Турции с открытым присоединением к России значительной ее части предлагала и одобренная Павлом записка Растопчина от 30 сентября 1800 г. Согласно этому плану, Австрии уступались Босния, Сербия и Валахия38. К России отходили Молдавия, Болгария и Романия. Грецию предполагалось «учредить... республикою» под покровительством России, Австрии, Франции и Пруссии в надежде, что «по времени греки и сами подойдут под скипетр российский»39. Раздел балканских владений Турции намечался неоднократно также в переговорах Александра I с Наполеоном и с Австрией. Александр претендовал в первую очередь на «княжества», но при случае выдвигал претензии на Болгарию и на Румелию с выходом к Эгейскому морю, на берега Архипелага, на часть островов, на проливы, на Константинополь, уступая другие территории своим партнерам. Ультиматум, поставленный Турции в войне 1806—1812 гг., включал присоединение к России «княжеств» и выделение Сербии в независимое государство, состоящее под русским покровительством40. Во всех указанных проектах имеются в виду те или иные разделы европейской Турции. Выделение из ее владений известных территорий имели в виду и те неопределенные заявления о возможности создания «Славянской империи», которые должен был, согласно инструкциям Александра I, делать в мае—июле 1812 г. адмирал Чичагов балканским славянам, чтобы создать в их лице в ожидаемой со дня на день войне опору для России против Турции и Австрии, а в конечном счете против Наполеона. Такой же план выделения известной части турецких владений и создание на их основе нескольких мелких, зависимых от Порты государств проектировал и позднейший русский «Мемуар об умиротворении Греции» от 9 января 1824 г. Он предлагал создание трех отдельных греческих княжеств и «муниципального управления» на островах Архипелага с тем, что эти княжества и острова будут считаться состоящими под верховной властью Порты на таких же условиях, как и княжества Молдавия и Валахия41.
В отличие от этих официальных проектов план Пестеля имел в виду создание на Балканском полуострове единого государства, разделенного на области, с известной самостоятельностью в управлении, быть может, даже — с федеративным устройством. Весьма вероятно, что в этом плане Пестель отчасти учел и те предположения относительно устройства балканских народов, которые имелись у самих руководителей греческого восстания. Пестель знал об этих предположениях от греков и молдаван, с которыми говорил во время своих поездок в Бессарабию. В донесении о второй командировке он писал: «Желание греков, на случай совершенного успеха, состоит в образовании федеральной республики на подобие Американских Соединенных Областей. Сие подобие не в верховном правлении состоит, но в том, что каждая особенная область будет иметь частное свое особенное правление с своими законами и только в общих государственных делах совокупно с прочими действовать. Сия мысль греков основана на соображении о чрезвычайно большом различии между нравами, обычаями, понятиями и всем образом мыслей различных народов, Грецию населяющих»42.
Несомненно, в словах о «различных народах, Грецию населяющих», имелись в виду все народы Балканского полуострова, а не отдельные этнические подразделения греческого народа. Слово «Греция» употреблено здесь в расширенном смысле — под ним разумеются все территории будущего федеративного балканского государства, которое должно будет именоваться Грецией или Греческой федеративной республикой, потому что греки, как предполагали гетеристы, будут играть в нем руководящую роль. Известно, что Гетерия, возрожденная в 1814 г., имела в виду освобождение всех христианских народов, подвластных Турции. Демократическое валашское восстание, возглавляемое Владимиреско, было связано с греческим. Гетерия рассчитывала на вступление в борьбу сербов и болгар. Для суждения о планах устройства балканских отношений, которые могли быть у руководителей греческого движения в 1821 г., некоторые основания может дать проект, предложенный Каподистрией Николаю I в письме от 18 (31) марта 1828 г. По этому проекту из бывших европейских владений Турции образуются следующие пять государств:

  1. герцогство или королсвстио Дакия в составе Молдавии и Валахии;

  2. королевство Сербия в составе Сербии, Боснии и Болгарии;

  3. королевство Македония в составе Фракии, Македонии, островов Пропонтиды и островов Имброса, Самофракии и Тасоса43;

  4. королевство Эпир в составе верхней и нижней Албании;

  5. государство Эллиническое в составе Греции с северной границей по линии от реки Пенея до города Арты.

Константинополь получает статут вольного города; ему выделяется территория протяжением 13—14 лье. Он должен был стать столицей «федерации», местом собраний конгресса представителей пяти государств. Государства эти образуются по национальному принципу. Дакия объединяет две румынские ветви. В Сербии объединяются славянские народы, причем болгары явно отодвигаются на второй план сравнительно с сербским большинством. В Македонии преобладание и ведущая роль отводится македонцам, рядом с когорыми должны были бы оказаться на положении национальных меньшинств греки и турки. В Эпире должны были преобладать албанцы, но кроме них в составе этого королевства оказались бы эпироты и небольшая часть греков.
«Эллиническое государство» является по этому плану лишь одним из пяти членов федерации. Но румынский историк и дипломат Джувара (Djuvara) в своей книге «Cent projets de partage de la Turquie», Paris 1914, p. 382, высказывает предположение, что Каподистрия все же имел в виду в замаскированной форме обеспечить преобладание греков в федеративном конгрессе. Он якобы мог рассчитывать на политическое значение греческого меньшинства как в Македонии, объединяемой с островами, населенными греками, так в известной мере и в Эпире. Он мог бы ожидать, что и в объединенной Дакии у власти будут князья — фанариоты. Таким образом, план как будто рассчитан на противопоставление друг другу, с одной стороны, славянских народов полуострова и с другой — греков в союзе с албанцами, македонцами и румынами. Если у Каподистрии и был такой замысел, то нельзя не признать план его очень сложным и далеко не прочно обеспечивающим задуманную цель. Следует также отметить, что поставить эту цель открыто Каподистрия в силу соотношения национальных сил на Балканах не мог и вынужден был делать это скрытно в форме сложной комбинации.
Наименование проектируемого Пестелем союза — «Царство Греческое» — может подать повод к предположению, будто и в нем имеется в виду политическое преобладание греков. Однако намечаемое деление союза на составные части исключает эту возможность. По плану Пестеля Молдавия отходит к России, причем граница ее к востоку от Тульчи должна была, несомненно, итти, как это намечено на позднейших картах, приложенных к «Русской Правде», на Сулину, т.е. проходить по среднему протоку дунайской дельты. В определении границ десяти составляющих «Царство» провинций план явно исходит из административного деления тогдашней Турции. Валахия, Булгария, Сербия намечались в их существовавших в то время границах, быть может, с небольшими отклонениями от них на линии между Сербией и Болгарией. Романия воспроизводит Румелию Оттоманской Турции. Босния объединяет Боснию, Кроацию и часть Герцеговины с небольшими отступлениями от их тогдашних границ. Албания образуется на основе Скутарийского пашалыка Турции с присоединением части Герцеговины. Фессалия охватывает Янинский пашалык, Фессалию и часть Македонии. Ливадия намечается в границах, какие эта провинция имела в составе Турецкой империи, быть может, с некоторой урезкой в северной части; к ней отнесены острова Архипелага и Евбея (Негропонт). Морея предполагается в существовавших тогда границах с причислением к ней островов Итаки, Кефалонии, Занте и Крита (Кандии). Македония очерчена в границах, какие она имела по турецкому административному делению. Две из намечаемых в плане Пестеля провинций — Морея и Ливадия были греческими по населению. В Фессалии и Македонии среди преобладающих албанцев, эпиротов и македонцев должны были оказаться в известном числе и греки. В проектируемой им Албании наряду с албанцами и славянами тоже могло быть относительно незначительное количество греков. Также и в Романии рядом с болгарами и турками могло находиться некоторое количество греков. Как можно видеть, в четырех названных провинциях — Фессалии, Македонии, Албании и Романии — влияние греков должно было встретить противовес в других этнических элементах. Сербия, Босния и Булгария являлись славянскими областями; Валахия — румынской. Таким образом, для того чтобы грекам хотя бы в некоторой степени получить преобладающее влияние в проектируемой федерации, необходимо было бы не только наличие полной солидарносги самих греческих провинций, которой не наблюдалось, но также и поддержка со стороны некоторых штатов, в которых преобладали бы не греки, а другие национальности. Но весь план Балканской федерации у Пестеля вообще построен не столько на национальной основе, сколько на территориально-географической, на учете общих политических интересов народов разных национальностей, связанных соседством и общностью политических интересов. Обеспечение политического преобладания греков при этом вовсе не имелось в виду. Наименование «Царства Греческого» давалось проектируемому союзу, повидимому, лишь исходя из учета роли греков в те годы в борьбе христианских народов полуострова против ига Турции и в память о старинной греческой виэангийской империи, восстановление которой часто фигурировало в планах изгнания турок из Европы.
В плане Пестеля нет указаний на то, какое положение в проектируемом «Царстве» должен занять Константинополь. Вероятно, Константинополь должен был стать столицею федерации, и если в проекте не сказано ничего ни об этом его предназначении, ни об административном статуте его самого и его столичного округа, то это произошло потому, что набросок не был дописан до конца и остался незаконченным. В проекте Каподистрии (1828 г.) Константинополь и его округ также выделялись в самостоятельную административно-политическую единицу. Самостоятельное административно-политическое положение столицы федерации и ее округа было бы аналогично положению Вашингтона в строе Североамериканских Соединенных Штатов. Следует заметить, что и по «Русской Правде» столица будущей Российской республики вместе с ее «уделом» представляла особый округ.
В плане «Царства» для последних пяти штатов — Албании, Ливадии, Мореи, Фессалии и Македонии — не указаны «главные города». Однако этот пропуск нельзя считать преднамеренным, означающим, что эти пять провинций должны были составить единый ведущий греческий массив в составе проектируемого государственного объединения подобно «Эллиническому государству» в составе федерации, намечавшейся в плане Каподистрии 1828 г.
Во-первых, на такие широкие рамки своего национального государства греки сами не претендовали ни в одном проекте.
Во-вторых, в этом случае в составе предполагаемого греческого массива оказалась бы Албания (Скутарийский пашалык), в которой преобладали бы албанцы и славяне, а греки составляли бы незначительное меньшинство. Также были бы они в меньшинстве и в проектируемой Фессалии, а равно и в Македонии; в этих последних провинциях их процент был бы не выше, чем в Романии, а возможно и ниже, особенно в Фессалии, включавшей Янинский пашалык и часть Македонии.
Наконец, даже в чисто греческих областях слишком отчетливо выступали местные особенности и стремление к автономии, чтобы было возможно отказать им в таком же самостоятельном управлении, какое предполагалось дать провинциям других народов, и подчинить их непосредственно центральной власти, которая в этом случае должна была бы быть достаточно сильной. Поэтому, если Пестель не назвал главные города для пяти последних штатов, это произошло потому, что, как указано выше, вторую половину своего наброска он писал менее тщательно, не проставляя порядковых номеров, отодвигая самый текст все более и более к левому краю листа.
Весьма вероятно, что в проекте Пестеля могли найти некоторое отражение известные ему планы самих греков относительно устройства политических отношений на Балканском полуострове. Греческие патриоты в весенние месяцы 1821 г. были полны надежд па поддержку официальной России, мечтали о появлении на Балканах русской армии, искали связей с русским правительством и с командованием Второй армии. В Пестеле они видели официального представителя русских военно-дипломатических кругов и, раскрывая ему свои планы, рассчитывали, что через него эти планы будут доведены до сведения правительства России и самого Александра I.
Весьма вероятно, что записку о «Царстве Греческом» Пестель составил в июне—августе 1821 г., когда еще не рухнули надежды командования Второй армии на скорую войну против Турции, когда обсуждались планы поездки Киселева в Петербург и вопросы будущего устройства порядков на Балканах. Он писал ее не в Бессарабии во время встреч с греческими патриотами, а в Тульчине, имея перед собою карту Турецкой империи. Целью его было набросать план такого устройства балканских отношений, которое даже и российский царизм мог бы предложить грекам и другим народам полуострова после разгрома Турции в ожидаемой войне. Он мог его писать не только для себя, но, может быть, показывал его Киселеву и даже Витгенштейну, тем более что вопросы организации временного управления оккупируемых балканских территорий, которые входили в компетенцию штаба Второй армии, нельзя было целесообразно решать без хотя бы очень общей, перспективной наметки плана окончательного устройства освобождаемых из-под турецкой власти народов. Пестель исходил в своем проекте из существующего административно-политического деления Оттоманского государства, но вносил в него некоторые поправки. Весьма вероятно, что, делая их, он учитывал, между прочим, желания и планы своих греческих собеседников, а также и полученные от них сведения о национальном составе населения провинций Турецкой империи.
Монархическая форма «Царства», проектированного объединения, объясняется тем, что набросок свой Пестель составил как предположение о возможном устройстве балканских отношений русским царизмом. Сами греки, судя по донесению Пестеля, имели в виду иную форму и с достаточной определенностью говорили ему, что их «желание... состоит в образовании федеральной республики наподобие Американских Соединенных Штатов». Республиканец Пестель, разумеется, мог только положительно оценить стремление к установлению республиканского строя в будущей дружественной в отношении России балканской федерации. Но он набрасывал проект устройства политических отношений на Балканском полуострове, какое они могли бы получить в результате победоносной войны царской России против Турции, и должен был поэтому придавать своему плану приемлемые для царизма монархические формы44. То обстоятельство, что проектируемому объединению придавалась монархическая форма, не исключало, однако, возможности более демократических, республиканских форм для ее штатов. Даже с точки зрения царизма необязательно было, чтобы штаты эти имели монархическое устройство «княжеств», как это было в Молдавии и Валахии и намечалось в русском «Мемуаре» 1824 г., или «королевств», как это предполагалось в проекте Каподистрии. Даже в растопчинском плане Грецию предполагалось «учредить республикой»; в проекте Каподистрии она фигурировала в неопределенной форме «Государства Эллинического», прикрывавшей, быть может, и республиканское устройство; и в «Мемуаре» 1824 г. греческим островам предполагалось дать «муниципальное управление». Но по проекту Пестеля во главе объединения должен был стоять монарх, царь, разумеется, не турецкий султан, ибо в проекте дело явно чыо о вытеснении турок из Европы: в составе федерации не намечалось какого-либо турецкого штата. Надо полагать, что проект Пестеля, предназначавшийся в конце концов для сообщения высшим правящим кругам, предусматривал во главе федерации царя, угодного России, быть может, одного из русских великих князей.
В своем апрельском донесении Пестель говорил о федеративном устройстве будущего союза балканских народов, как о форме, необходимость которой предопределяется чрезвычайно большими различиями между нравами, обычаями, понятиями и всем образом мыслей этих народов. Проект «Царства Греческого» не содержит прямых указаний на устройство управления и степень политической самостоятельности отдельных составляющих его частей. Однако несомненно - здесь не могло иметь место централизованное бюрократическое управление через чиновников, назначаемых властным центральным правительством. Такого центрального управления не было уже и в Оттоманской империи, где еще с XVIII века пользовались известной автономией румынские «княжества». Сербия, частью и греческие провинции. Десять намечаемых проектом Пестеля частей единого «Царства» должны были, несомненно, получить широкое самоуправление, даже известную автономию. Но как далеко должны были простираться особенности строя каждой из них и их самостоятельность? Должны ли были они получить положение подлинных штатов свободной федерации, т. е., говоря словами того же апрельского донесения Пестеля, должны ли были «иметь... свое особенное правление с своими законами и только в общих государственных делах совокупно с прочими действовать?». Весьма вероятно, что и Пестель, учитывая различия в социальном строе и в национальных культурах народов, объединяемых по его плану в общий союз, считал необходимым обеспечить им не только известное своеобразие правовых форм и особенностей административного строя, но и некоторую политическую самостоятельность. В таком случае в центральном правлении государства рядом с «царем» должно было стать учреждение, представляющее отдельные «штаты». Эту функцию могли выполнять или совет представителей местных правительств, или собрание депутатов от местных законодательных органов, или даже собрание специально выбранных представителей отдельных штатов. Круг компетенции и пределы полномочий центральных и местных органов власти также могли мыслиться очень различно, но, несомненно, известные элементы автономии и федерализма проект Пестеля предполагал.
Разумеется, нет никакого противоречия в том, что Пестель для России настаивал на централизованном государственном устройстве и на полном слиянии с русским народом всех других народов и племен, населявших Россию, для Балканского же полуострова высказывался за создание федерации. К вопросу об устройстве отношений между народами Балканского полуострова Пестель подходил со свойственной ему конкретностью мышления. Он не видел здесь народа, для преобладания которого по «правилу благоудобства» были бы такие же основания, как для первенства русского народа среди остальных народов России. Не было также той экономической, политической и культурной базы для единства, какая была налицо в исторически сложившихся отношениях и связях русского народа и других народов России. На Балканском полуострове единство его народов и ограждение их от захватов со стороны более сильных государств наиболее целесообразно могло быть обеспечено установлением между ними союзных отношений, которые, как полагал Пестель, могли бы принять форму федеративного государства. Эта федерация нашла бы мощную поддержку в России, с которой у нее должно было оказаться много общих интересов45.
Проектируемая Пестелем перестройка отношений на Балканском полуострове определенно имела в виду также политические и экономические интересы России. С присоединением Молдавии Россия выходила к Дунаю и получала бы половину дельты Дуная. Она становилась придунайской державой и в известной мере оказывалась включенной в общие отношения на Балканском полуострове. Через дружественный союз с покровительствуемой ею федерацией освобожден- ных народов полуострова она приобрела бы влияние в проливах, на островах Архипелага и Адриатики, в частности на Ионических островах и на Крите. Для торговли России в Черном и Средиземном морях открылись бы широкие перспективы. Ее значение в средиземноморских отношениях должно было возрасти. В то же время улучшилось бы стратегическое ее положение на южных и юго-западных границах. Дружественная ей федерация охватила бы с юга и с востока владения Австрии. Турция была бы серьезно ослаблена потерею европейских владений.
Но усиление международного значения России было бы политическим успехом российского самодержавия. Вероятно ли, чтобы Пестель мог разрабатывать и поддерживать планы, которые повели бы к упрочению строя, низвержение которого являлось целью тайного общества? Но Пестель, надо полагать, ожидал, что война и освобождение народов из-под турецкого ига существенно изменили бы не только международное положение России, но и ее внутренние отношения. Александр I, вступая в эту войну, вынужден был бы порвать с принципами Священного союза, и Союз распался бы. Отношения с Англией и Австрией, а вероятно, и с Пруссией приняли бы крайне напряженный характер. Война с Турцией могла бы осложниться вмешательством других стран, Австрии в первую очередь. В трудной войне правительству необходимо было бы искать поддержки всей страны; в стране же освободительная по своим лозунгам война, несомненно, вызвала бы движение, напоминающее общий подъем 1812 г. Но дело, как мог думать Пестель, могло пойти дальше. При том напряжении общественных отношений внутри России, которое в двадцатых годах было значительно острее, чем в 1812 г., и при существовании тайного общества, которого в двенадцатом году не было, могла бы сложиться благоприятная ситуация для переворота. Самодержавие бы пало, ведение освободительной войны перешло бы в руки революционного правительства, и тогда вместе с Россией перешли бы к новому, свободному строю и освобожденные ею от турецкого ига народы. Союз балканских народов, разумеется, должен был бы тогда получить уже не монархическую форму царства, но строй, близкий к новым порядкам свободной России и к планам самих греков.
Однако надежды Пестеля на энергичное вмешательство России в балканские дела не осуществились. Это должно было укрепить Пестеля, как и вообще декабристов, в мысли, что лишь новое, революционное правительство может повести Россию к разрешению стоящих перед нею исторических задач не только во внутренней ее жизни, но и в области внешней политики. Планы войны с Турцией и освобождения балканских народов с этого времени для Пестеля полностью переходят в программу тайного общества. Решение балканской проблемы становится частью общей внешнеполитической программы декабризма. Поэтому рассматривать дальнейшее развитие решения этого вопроса в планах декабристов возможно лишь в связи с некоторыми другими вопросами внешней политики, входившими в ту общую революционную концепцию, которая, слагаясь как раз в эту пору, получила отчетливую формулировку в докладах Пестеля на киевских съездах руководителей Южного общества в 1822 и 1823 гг., а позднее, в 1824—1825 гг., нашла свое завершение в «Русской Правде».

II
БАЛКАНСКАЯ ПРОБЛЕМА В РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПРОГРАММЕ ДЕКАБРИСТОВ

Вопросы внешней политики будущей свободной России, в том числе и планы войны с Турцией и возможных войн с Австрией и Пруссией, обсуждались активом Южного общества на его ежегодных совещаниях, начиная с 1822 г. Обсуждение их, как и всех вообще вопросов программы и тактики, проходило на основании предложений Пестеля. Источники сохранили отражения как подготовительных работ Пестеля по этим вопросам, так и решений, принятых по ним на совещаниях руководителей общества. Ряд свидетельств показывает, что одновременно вопросы внешней политики обсуждались также в кругу Северного общества и решались примерно в том же направлении, что и в южной организации. Так намечались очертания общей для всего движения декабристов программы внешней политики. Разработка ее прошла через два этапа. Первый обнимает 1821-1823 гг., события которых так глубоко волновали членов русского тайного общества и воодушевляли их стремлением приобщить и свое отечество к великому движению пробуждающихся народов. Второй этап приходится на 1824-1825 гг. Как внутреннее положение в России, так и международная ситуация к этому времени существенно изменились, но противоречия и борьба, их отличавшие, получили еще большую напряженность.
Руководящие принципы внешнеполитической программы Пестеля, отражавшие взшяды, общие всем декабристам, вполне определились уже на нервом этапе ее разработки. «Государственный завет», продиктованный Пестелем Бестужеву-Рюмину в 1823 г. и излагавший программные положения, одобренные руководи гелями Южного общества на январском совещании этого года, дает отчетливые формулировки этих принципов и намечает некоторые конкретные пункты предположений Южного общества в области внешней политики.
«Государственный завет» уже называет в качестве принципов, определяющих установление границ будущего Российского государства, а также положение в его собственном составе нерусских народов, «правила» «благоприличия» для России46 и «народности» для племен и народов, смежных или подвластных ей. «Когда дело идет о народе, могущем пользоваться независимостью и самостоятельностью, тогда правило народности берет перевес», и народ этот сохраняет политическую самостоятельность или получает ее вновь, если до того не имел ее, находясь под властью России. «Когда же дело идет о народе, не могущем оными (т.е. независимостью и самостоятельностью. - Б. С.) пользоваться и долженствующем быть под покровительством и зависимостью у другой славнейшей державы, тогда правило благоприличия для России берет перевес». Как известно, из всех народов, входивших в состав старой Российской империи, Пестель, как и все вообще декабристы, наличие данных для самостоятельного поличичсского существования признавал лишь за польским народом. Образование под покровительством России независимою польского государства и указано в «Государственном завете». Российские подданные остальных игционрльностей получают одинаково с коренным русским населением все права российского гражданства и становятся под действие одних и тех же общих для всей страьы законов. Пестель полагал, что неизбежным последствием установления однообразного правового положения для всех народов страны будет полное слияние нерусских народов с русским и усвоение ими русской национальности, в чем он видел залог прочного единства государства. «Правило благоприличия для России», включающее требование установления для нее естественных, удобообороняемых и обеспечивающих экономическое развитие границ, предрешало, согласно плану Пестеля, включение в ее состав некоторых из «смежных» народов, «не могущих пользоваться самостоятельностью».
В единственном дошедшем до нас, очень несовершенном и неполном, экземпляре «Государственного завета»47, написанном Петром Борисовым, конкретные указания будущих границ Российского государства опущены: на место их проставлена строка точек. Быть может, в подлиннике, принадлежавшем Бестужеву-Рюмину, был дан перечень географических пунктов, определявших линию этой границы. В набросанном не позднее лета 1821 г. проекте «Царства Греческого» Молдавия, как сказано выше, уже включалась в состав России; точно так же позднее, в 1824-1825 гг., в «Русской Правде» говорилось о присоединении ее к Российскому государству. Надо полагать, что границы, предполагаемые «Государственным заветом», также должны были включить Молдавию в состав России. Следовательно, и «Государственный завет» так же, как и «Русская Правда» и «Царство Греческое», предполагал войну с Турцией, а весьма вероятно, и с Австрией. Наряду с присоединением к России Молдавии, разумеется, имелось в виду также включение в ее границы принадлежавшего Турции Черноморского побережья Кавказа.
Можно думать, что желательные границы будущей России и деление ее территории на 10 областей, 50 губерний и 3 удела определились для Пестеля очень давно: план этого деления, повидимому, был изложен уже в первой части «Записки о государственном правлении» (1817-1819 гг.), дошедшей до нас лишь в небольшом фрагменте. План этот очень определенно указан во французском «Кратком умозрительном обозрении государственного правления» (1820 г.), отчетливо изложен во второй статье «Государ- ственного завета» (1823 г.) и дается в обстоятельном и обоснованном изложении в первой главе «Русской Правды» (1824-1825 гг.). Но это деление, как мы его знаем из «Русской Правды», не включало Польшу, а распространялось только на губернии и области старой империи и не захватывало Царства Польского. Следовательно, наличие этого деления в «Государственном завете» предполагает, что Польша согласно этому программному документу Южного общества мыслилась, предположительно, как самостоятельная, особая от России политическая единица. Но Польша предполагается особым государством уже и в более ранних, чем «Государственный завет», документах, относящихся к 1818-1822 гг. Мало того, повидимому, уже в ранних проектах Пестеля, относящихся к первым годам существования тайного общества, имелось в виду также и воссоединение при содействии России Польши в национальных исторических границах через возвращение ей территорий, захваченных по разделам Пруссией и Австрией, о чем позднее, как известно, с полной определенностью говорит «Русская Правда». Ясно, что это воссоединение предполагало вероятность войны с Австрией и Пруссией. Указания на эти предположения дают заметки Пестеля по военным вопросам, сделанные им в связи с разработкой проекта политической программы Южного общества в 1822-1823 гг., а частью еще в пору работ над «Запискою о государственном правлении» в 1817-1819 гг. Заметки эти были в ноябре 1825 г. упакованы Пестелем вместе с «Русскою Правдою» в числе материалов для ее ненаписанных глав, переданных затем для сохранения Николаю Крюкову48.
Все эти записки представляют планы деятельности временного правительства. В наброске, написанном на бумаге 1818 г. (л. 287), намечен проект размещения военных сил для обеспечения безопасности будущих границ России. Как пункты расположения войск по западной границе названы Ваза, Тайвола, Тавастгуст, Свеаборг, Аландские острова, Ковно, Тильзит, Гродно, Модлин, Сохачевская позиция на Бзуре, Краков, Устилуг на Буге близ Владимира Волынского, Острог, Раков на Висле. На юго-западном направлении указаны Килия, Измаил, Галац. В Закавказье граница с Персией обозначена линией «от Арпачая до Аракса хребтом малонаселенных гор, течением Аракса и Мунганскою степью до Каспийского моря». Граница с Турцией указана от Арпачая через Каре до Арданадзжи, далее на Батум. На Черноморском побережье названы пристань св. Николая, Сухум-кале. В восточной части Закавказья указаны Елизаветполь, Шуша, Ленкоран, Баку и далее к северу по Каспийскому побережью - Дербент. В направлении на восток в сторону Средней Азии граница намечена неопределенно, «до Мустаго Утаня и реки Аму-Дарьи покорением Таготая и Кипчака». Далее на восток границей названы Алтайские и Саянские горы.
В приведенной заметке прежде всего привлекает внимание намечаемая в Закавказье граница России с Турцией и Персией. Она предполагает не предусматриваемые в «Русской Правде» присоединения Эриванского и Нахичеванского ханств, принадлежавших Персии, и округов Карса, Ардагана и Артвина, принадлежавших Турции. Включение в пределы России этих территорий, тесно связанных исторически и географически с уже присоединенными к России областями Закавказья, Пестель не мог не признавать необходимым хотя бы в силу выдвигаемого им «правила благоудобства для России». Вели он не включил это требование в подлежавший после переворота опубликованию во всеобщее сведение «наказ Временному правлению», каким являлась «Русская Правда», то, вероятно, лишь потому, что не желал чрезмерно осложнять задачи и положение этого правительства: возлагаемые на него обязательства присоединения Черноморского побережья и замирения горных племен Кавказа уже одни представляли дело большой трудности. Но в записке, составляемой им для самого себя, как и в беседах с товарищами по тайному обществу, он мог намечать более широкие политические перспективы и выдвигать задачи, рассчитанные на более отдаленное время, чем тот переходный период, в котором предстояло править страною Временному правительству. Так, думается, могут быть объяснены расхождения в определении границ в Закавказье между ранней заметкой Пестеля и более поздней «Русской Правдой».
Второе обстоятельство, которое обращает внимание в рассматриваемой заметке, - это то, что турецкие крепости, расположенные в Молдавии, - Фокшаны и Галац названы в перечне как крепости русские, предназначенные к обороне русских границ. Ясно, что Молдавия мыслится уже присоединенной к России, разумеется, в результате войны с Турцией.
Далее, польские крепости включены в общую оборонительную линию. Это значит, что Польша мыслится или входящей в состав Российского государства, или самостоятельным государством, но состоящим, как это и намечалось позднее в «Русской Правде», а также в переговорах с польским тайным обществом, в самом тесном союзе с Россией на основании договора, в который входит обязательство объединения вооруженных сил обоих государств для общей защиты своих пределов. Как увидим, другой документ близкий по времени к рассматриваемой заметке, с несомненностью показывает, что уже в ранних планах Пестеля имел место второй вариант, т. е. что Польша предполагалась самостоятельным государством, связанным с Россией договором. Рассматриваемая же заметка показывает, что при этом имелась в виду Польша с территорией, расширенной сравнительно с границами Царства Польского, так как в числе укрепленных пунктов названы Тильзит, принадлежавший Пруссии, и Краков, отошедший к Австрии. Оба эти города расположены в частях Польши, прилегающих к России, между тем воссоединение Польши не могло исчерпываться возвращением в состав Польского государства только этих частей его старой территории. Надо думать, заметка имеет в виду создание основных опорных баз для объединенных русских и польских войск, оставляя вопрос об обороне западных границ будущего Польского государства открытым, считая его входящим в компетенцию прежде всего самой Польши49. Во всяком случае заметка эта лишний раз подтверждает тот факт, что уже в раннюю пору (в 1818 г.) Пестель включал в программу русского тайного общества воссоединение Польши в ее национальных границах и выделение ее в самостоятельное государство. Такой план, конечно, предполагал осложнения, а вернее всего войну с Австрией и Пруссией.
Другая заметка, писанная также на бумаге 1818г. (л. 286), содержит план устройства «кремельских» (т.е. крепостных) округов будущей России и перечисляет ее крепости. В этом перечне так же, как и в рассмотренном выше, значатся Фокшаны и Галац, очевидно, включенные в число русских крепостей в результате присоединения Молдавии. Польских крепостей, как расположенных па территории бывшего Царства Польского, так и возвращенных от Австрии и Пруссии, в списке нет. Это понятно, так как документ дает проект планов не обороны, а военного управления - образования «кремельских» округов Российского государства: Польша мыслится самостоятельным государством, с самостоятельной организацией своих военных сил.
Третий набросок, написанный на бумаге 1822 г. (л. 278), представляет план расквартирования после переворота корпусов новой, преобразованной русской армии. Намечается расквартирование десяти русских корпусов и двух польских - «Польского» и «Литовского». Польские корпуса помещаются на польской государственной территории: в Минске и Варшаве. Но и четыре русских корпуса получают квартиры в польских городах - Ковно, Гродно, Брест-Литовске и Владимире Волынском. В перечне намечено также сведение размещаемых корпусов в три армии. Следует заметить, что согласно плану устройства вооруженных сил, изложенному в «Записке о государственном правлении» (1817-1819 гг.), который Пестель, как это видно из пометок его на соответствующих листах этой записки (лл. 187,191,193,196), предполагал перенести в главу 8 «Русской Правды», армии должны были формироваться только на время войны, в мирное же время высшими войсковыми соединениями являлись корпуса. Следовательно, набросок плана соединения корпусов был сделан в предвидении войны после переворота. Конкретные подробности проектируемого расквартирования корпусов и сведения их в армии показывают, с какими именно странами имелась в виду война в этой наметке 1822 г. В армии сводятся 8 русских корпусов и 2 польских. Вне распределения остаются первый корпус с главной квартирой в Петербурге и десятый с главной квартирой в Тифлисе. Одна из формируемых армий создается соединением двух русских и литовского корпусов, расквартированных в Литве и Белоруссии (Ковно, Гродно, Минск), на территории Польского государства с главной квартирой в Вильно; вторая - на Волыни и в Польше (Брест-Литовск, Владимир, Варшава) в составе двух русских корпусов и одного польского корпуса с главным штабом в Брест-Литовске. Третья армия должна была располагаться в юго-западной Украине и в Бессарабии в составе четырех русских корпусов. Она выделяется своими размерами - ее четыре корпуса должны были включать 320 тыс. бойцов, тогда как две остальные армии имели по 240 тыс. бойцов каждая; сверх того в состав этой южной армии включались также «отборные отряды», т. е. 12 полков, сформированных из прежних гвардейских и гренадерских полков и из солдат старого, раскассированного в 1820 г. Семеновского полка. Эти «отборные отряды» давали еще 60 тыс. бойцов. Таким образом, создавалась внушительная сила в 380 тыс. человек, притом включающая лучшие («отборные») военные части. Главная квартира этой армии первоначально намечалась в Киеве; затем вместо «Киев» был вставкою над строкой намечен вариант: «Тульчин или Киев». Но и этот вариант был отменен: вставка «Тульчин или» была вычеркнута и припискою после слова «Киев» создан окончательный вариант: «Киев и по обстоятельствам переменяется». Весь этот план ясно показывает, что имелась в виду война против Турции с возможным вступлением в нее также Австрии и Пруссии. Главным направлением являлось юго-западное. Сосредоточенные здесь крупные и отборные силы, очевидно, должны были перейти в наступление и развивать его активно, так что штаб этой армии должен был последовательно перемещаться в том же юго-западном направлении - от Киева на Тульчин, а затем и далее «по обстоятельствам». Военные действия на Кавказе, которые, весьма вероятно, должны были начаться одновременно с наступлением в направлении к Дунаю, должен был вести расположенный там десятый корпус. Первый корпус должен был быть на страже против возможных осложнений в северо-западном направлении. Сохранившийся в числе тех же военных заметок Пестеля проект «предписания», которое должно было быть дано сейчас же после переворота и определить план передвижения военных частей старой царской армии50, показывает, что эти перемещения дивизий и целых корпусов имели целью не только поддержку вооруженной силой устанавливаемого нового строя внутри страны, но и сосредоточение сил для предстоящей войны по плану, в основном совпадающему с предположениями, отразившимися в рассмотренном плане расквартирования после переворота новых корпусов.
Среди рассматриваемой группы заметок по военным вопросам имеется (лл. 279-281) написанная почерком одного из писцов штаба Второй армии копия составленного Пестелем проекта замены обычных военных и правовых терминов архаизованными русскими Этот список терминов был взят Чернышевым и Киселевым в числе других бумаг при обыске на квартире Пестеля в Линцах. Он был приложен к переписанным почерком того же писца копиям записок Пестеля «О составе войск» и «О штабах», переданных им в подлинниках Киселеву в 1819 г51. Копии как этих записок, так и списка терминов сделаны были осенью 1819 г., как это видно из письма Пестеля к Киселеву от середины сентября этого года. На свободном месте ниже текста этого списка руссифицированных терминов рукою Пестеля карандашом записан титул. «Верховный предводитель Задунайского российского войска войсковой боярина». Титул этот, очевидно, должен был быть присвоен главнокомандующему армией новой России, действующей против турецких сил на Балканском полуострове. Он написан не ранее осени 1819 г., а весьма вероятно позднее, и запись его также является следом размышлений Пестеля о войне против Турции за Дунаем52. Приведенные выше свидетельства источников позволяют сделать некоторые выводы.
Очень рано, еще в 1817-1819 гг., т.е. в годы работы над «Запиской о государственном правлении», Пестель уже включал в круг политических задач тайного общества после переворота улучшение границ России через присоединение Молдавии с выходом к низовьям Дуная, Кавказского черноморского побережья, территорий Закавказья с населением, родственным грузинскому, армянскому и азербайджанскому народам, вошедшим уже в состав русского государства, а также территорий казахских кочевий и Амурского края.
Столь же рано он включал уже в программные предположения тайного общества помощь польскому народу в создании независимою государства, воссоединяющего с Царством Польским польские территории, захваченные Пруссией и Австрией.
Эти предположения, нашедшие отражение в набросках и в больших работах Пестеля периода 1817-1822 гг., встретили одобрение со стороны руководящего актива Южного общества на его совещаниях 1822 и 1823 гг. и вошли с достаточной определенностью в круг положений «Государственного завета», продиктованного Пестелем Бестужеву-Рюмину в 1823 г. и признававшегося в Южном обществе изложением его программы53.
Указанные предположения Южного общества включали в себя войны как с Турцией, так и с Австрией и Пруссией. Записи Пестеля отразили разработку им в 1818-1822 гг. в очень конкретных подробностях планов войн, которые предстояло вести Временному революционному правительству после переворота Планы этих освободительных войн, как показывают заявления влиятельных членов Южного и Северного обществ, относящиеся к 1824-1825 гг. и потому в настоящей работе приводимые ниже, разделялись обеими организациями тайного общества и, таким образом, являлись общим программным предположением всего движения декабристов.
Разрабатывавшиеся Пестелем в 1817-1822 гг. планы воссоздания свободной Польши уже включали предположение о тесном военно-оборонительном союзе между нею и новой Россией, выдвинувшееся в 1824-1825 гг. в переговорах Южного общества с Польским патриотическим обществом в качестве обязательного условия признания независимости Польши.
Целью войны новой свободной России против Турции была бы, как это видно из собственных показаний Пестеля, а также из показаний А. Поджио, помимо улучшения ее собственных границ, также помощь грекам и другим народам Балканского полуострова в их борьбе за освобождение и в их планах создания своего федеративного союза, дружески связанного с Россией.
Проект «Царства Греческого», набросанный Пестелем в 1821 г., в обстановке ожидания близкой войны царской России против Турции, как казалось Пестелю, мог бы оказаться полезным при будущей разработке Временным революционным правлением условий соглашения с федерацией балканских народов. Пестель поэтому и сохранял его среди своих бумаг. Несомненно, что при этом он мыслил отношения с этой федерацией построенными на принципах тесного военно-оборонительного союза обеих сторон и покровительства со стороны России своему союзнику.
Сложившиеся, таким образом, достаточно определенно уже в 1821-1823 гг. внешнеполитические планы тайного общества на следующем этапе их развития, в 1824-1825 гг., оформились со значительно большею полнотой, отчетливостью и законченностью. Развитие их определялось, с одной стороны, изменением общей ситуации как в области международных отношений, так и во внутреннем положении в России, а с другой - ростом сил самого тайного общества.

* * *

Нараставшая напряженность внутренних отношений в 1824-1825 гг. достигла такой степени, что мысль о ежечасной возможности охватывающего всю страну движения, в котором крестьянские восстания слились бы с восстаниями солдат и военных поселян, была распространена не только среди членов тайного общества, но и в широких кругах дворянской общественности, и, быть может, прежде всего в высших правительственных кругах. Не менее напряженными были и внешние политические отношения.
К 1824 г. как соотношение сил в борьбе между греками и турецким правительством, так и отношение к ней руководящих европейских держав существенно изменились. Действия турецкого правительства не сломили стойкости греков, а наоборот, воодушевление их возрастало, единство в их рядах крепло, и они добились некоторых военных и организационных успехов. Однако, с другой стороны, султану удалось уладить отношения с египетским пашей, и египетский флот и армия должны были в ближайшем будущем вступить в борьбу против повстанцев. К этому времени определился крутой поворот в отношении к происходившей борьбе со стороны Англии. До этой поры она, как и другие державы, рассматривала греков как мятежников, восставших против своего законного государя. Но в конце марта 1823 г. британское правительство заявило, что признает Турцию и греков воюющими сторонами. Это значило, что оно признает законность восстания греков и изъявляет готовность признать самостоятельным государством первую территорию, на которой им удастся утвердиться. Перемена ситуации побудила русское правительство перейти к более активной политике. 9 января 1824 г. оно своим упомянутым выше «Мемуаром об умиротворении Греции»54 решительно поставило греческий вопрос на очередь. В июне этого года по инициативе русского правительства в Петербурге открылись с участием послов европейских держав совещания, продолжавшиеся и в 1825 г. Россия добивалась согласия держав на занятие русскими войсками княжеств и на войну ее с Турцией, но успеха не имела. В августе 1825 г. совещания были прекращены, и русское правительство нотою от 18 августа уведомило европейские державы, что Россия отныне в греческом вопросе будет действовать, не считаясь с союзниками и руководствуясь единственно своими интересами и соображениями. Ясно было, что речь шла о войне против Турции. Об этом открыто говорили и Нессельроде в Петербурге, и русские дипломаты, аккредитованньге при европейских дворах. В те же августовские дни Витгенштейн был экстренно вызван в Петербург и, получив соответствующие инструкции, отбыл обратно к командуемой им Второй армии. 1 сентября Александр выехал на юг. В европейских дипломатических кругах отмечали, что в состав его свиты был включен новый начальник Главного штаба Дибич, известный как давний сторонник войны с Турцией, и другие военные лица тех же взглядов. При сложившейся ситуации приобретали особое значение приготовления к намеченным на лето 1826 г. маневрам на юге и к смотру Александром войск Второй армии. Пестель и другие руководящие члены Южного общества и по служебному своему положению, и по личным связям с высшим командованием Второй армии должны были быть в курсе как дипломатических выступлений правительства, так и военных приготовлений. Среди какого напряженного ожидания вероятной войны жили в конце 1825 г. члены Тульчинской управы Южного общества, видно из того, что, когда в последних числах ноября в штабе Второй армии были получены из Таганрога секретные извещения, повергшие в тревогу и озабоченность Витгенштейна и Киселева, первой мыслью Барятинского было не о войне ли с Турцией идет дело. Скоро выяснилось, что полученные известия сообщали о безнадежном положении заболевшего Александра I 55. Столичная и московская организации тайного общества были осведомлены о событиях, предвещавших близкую войну, по толкам в дворянских кругах, близких ко двору и к правительственным сферам.
Героическая борьба греков в этой обстановке вызвала новую волну сочувствия в русском обществе; вызвала она ряд новых сочувственных откликов и со стороны декабристов. В мае - июне 1824 г. Рылеев в оде «На смерть Байрона» говорит о «святой борьбе за вольность грека». В. Кюхельбекер в 1824 г. печатает в третьем томе «Мнемозины» под аналогичным заглавием стихотворение, полное сочувствия восстанию греков. В сентябре того же года Пестель в разговоре с принятым им в тайное общество Старосельским «выхвалял упорное действие... греков... к восстановлению своего отечества». Батеньков, по его признанию на следствии, в первых месяцах 1825 г. начал сочувственно задумываться «о делах греков», переходя от этих размышлений к мыслям об условиях для восстания в России. Сергей Муравьев 25 февраля 1825 г., как сказано выше56, посылал Тизенгаузену книгу о греческом восстании и в письме высказывал суждения о причинах успехов греков в их борьбе, в которых ясно проступают его собственные взгляды относительно должного плана восстания русского тайного общества. В том же 1825 г. Бестужев-Рюмин, придя к члену Южного общества Врангелю, застал его за чтением статей лондонских и парижских журналов о делах в Греции. Внимательно за развитием борьбы греков следил один из основателей Общества соединенных славян П. Борисов. Он говорил на следствии, что «федеративный союз славянских поколений» задуман им был наподобие греческого гоюза, но должен был быть «гораздо его совершеннее». Каховский в письме своем из крепости к генералу Левашеву от 24 февраля 1826 г., отражая свои более ранние суждения о балканских делах, гневно писал о равнодушии Священного союза, а вместе с ним и правительства Александра I к истребляемой, тонущей в своей крови единоверной греческой нации, которую русское правительство само возбуждало «против тиранства магометанского». Переходя к положению балканских славян, он продолжал: «Сербы, верные наши союзники, стонают под игом бесчеловечия турецкого; черногорцы, не дающие никому войск своих, столь усердно нам служившие во время кампаний флота нашего в Средиземном море под начальством адмирала Синявина, забыты, покинуты на произвол судьбы». А.М. Муравьев в своих «Записках», характеризуя внешнюю политику Александра I, вызывавшую негодование членов тайного общества, писал: «Как основатель Священного союза он должен был, вопреки симпатиям русских, оставаться глухим к воплям и бедствиям восточной церкви и быть бесстрастным зрителем жестокостей, совершавшихся мусульманским фанатизмом над нашими единоверцами». Штейнгель в январе 1826 г. в записке из крепости для Николая I так писал о впечатлении, какое произвело в широких кругах русского общества отношение Александра I к восставшим грекам: «Греки оставлены своей судьбе; связь единоверцев, восемь веков нерушимо существовавшая, которой всегда страшилась Порта и опасалась Европа, вдруг разрушена. Греки, в России находящиеся, и особенно в Москве, шепотом произносили жалобу свою и сообщали знакомым свои идеи о несправедливости поступка с ними». Разделяя общее сочувствие грекам, декабристы своими открытыми и решительными суждениями о внешней политике правительства оказывали большое влияние на общественное мнение широких столичных и провинциальных кругов. Позднее в Сибири Лунин в статье «Общественное движение в России» не без некоторого основания высказывал мысль, что энергичная политика Николая I в восточном вопросе была вызвана «движением, поднятым тайным обществом в пользу греков и восточных дел» еще в царствование Александра I 57.
На этапе 1823-1825 гг. вопросы внешней политики встали перед тайным обществом с новой силой не только вследствие вступления в новую фазу балканской проблемы, но и вследствие нараставшей напряженности в Польше. Установление связей с польским тайным обществом вновь выдвинуло перед декабристами на очередь польский вопрос. О существовании Польского тайного общества руководители южной организации декабристов узнали во время своего совещания на киевских «контрактах» в январе 1823 г. Но первые встречи с польскими делегатами Сергея Муравьева и Бестужева-Рюмина, которым было поручено вести с ними переговоры, состоялись только через год в Киеве в январе 1824 г. Переговоры велись на основании указаний директории Южного общества, т.е. на основе плана Пестеля, получившего отражение в его набросках 1818-1822 гг. и в «Государственном завете» (1823 г.) и позднее изложенного в «Русской Правде». Поляки должны восстать одновременно с выступлением русского тайного общества и действовать по указаниям последнего. По «правилу народности» в границах населенной польским народом территории будет образовано независимое польское государство; но при конкретном установлении его границ согласно «правилу благоудобства» решающее значение будут иметь соображения безопасности государственных пределов России. Польша в будущем обязуется установить у себя такое же республиканское правление, какое будет установлено и в России. Польское тайное общество обязывалось содействовать установлению связей русского тайного общества с обществами, существующими в европейских странах.
В мае 1824 г. Сергей Муравьев, по показанию представителя польского общества Гродецкого, говорил ему, что «поляки... в одних только... русских» (могут) «иметь... надежду восстать... от падения» и что Польша может получить «отдельное политическое бытие» и те «пределы, какие имела прежде», только в результате совместного выступления польского тайного общества с русским. Муравьев спрашивал при этом, могла ли бы «Польша отыскать свои древние границы», очевидно, имея в виду узнать предположения польского тайного общества о западных границах будущей воссоединенной Польши. Ясна связь этого вопроса Муравьева с предположениями Южного общества о воссоединении Польши путем возвращения территорий, отошедших к Пруссии и Австрии58.
Несомненно, Пестель и другие члены Южного общества в своих переговорах с руководителями Северного общества в Петербурге в 1823 и 1824 гг. выдвигали на обсуждение предположения своего общества по вопросам внешней политики. Определенно известно, что неоднократно заходила речь о затрагивавшей эти вопросы польской проблеме. Члены Северного общества высказывались за предоставление Польше самостоятельного управления на основе особой конституции, но считали нужным сохранить связи ее с Россией в формах унии. Трубецкой же полагал, что должно «искать... присоединения к России через воссоединение Польши и тех ее частей, которые составляют владения Австрии и Пруссии» 59.
В докладе, который Пестель делал в 1824 г. на собрании ячейки Южного общества в Кавалергардском полку, были им изложены и планы южной организации по вопросам внешней политики.
В Петербурге в 1824 г., как известно, Пестель начал писать «Русскую Правду». Он написал начерно введение и 5 глав. Первые главы этой начальной редакции «Русской Правды», в которых должны были найти отражение взгляды Южного общества по вопросам внешней политики, были Пестелем уничтожены в ноябре 1825 г., так как к тому времени они были уже заменены текстом, написанным набело.
Прямое отношение к планам Южного общества в области внешней политики, и в частности именно относительно ближневосточной, балканской проблемы, имел разговор Пестеля с А. Поджио в сентябре 1824 г. По показанию Поджио, он заметил Пестелю, что предполагаемое последним правление Временного правительства в течение не менее 10 лет может своею продолжительностью «устрашить многих». На это Пестель возразил: «Что же делать? Впрочем, между тем можно будет обратить общее внимание на какую-нибудь внешнюю меру, как-то объявить войну туркам и восстановить восточную республику в пользу греков и таким образом на поприще политическом явимся с самыми благонадежнейшими видами для прочих народов Европы». Пестель в ответе своем на следствии подтвердил показание Поджио: «Что касается до внешней войны, долженствовавшей и умы занять, и через восстановление Греции в независимом состоянии доказать отклонение России от завоевательной системы, имеющей замениться покровительственною, то сие предположение справедливо» 60.
Как можно видеть, Пестель и Поджио в рассматриваемой беседе говорили о войне против Турции и о «восстановлении Греции в независимом состоянии» так, как если бы вопросы эти были для тайного общества давно решенными. При этом под «восточной республикой», надо полагать, разумелась та республиканская федерация балканских народов, о которой Пестель говорил в отчете о второй своей командировке в Бессарабию, как о плане самих гетеристов. Война с Турцией, имеющая целью создание независимой республики народов Балканского полуострова, по мнению Пестеля, не только не осложнила бы положения Временного революционного правительства, но, наоборот, по своему освободительному характеру и в силу того, что она явилась бы ярким подтверждением его действительного перехода к новой более демократической системе внешней политики, она укрепила бы положение и авторитет этого правительства как внутри страны, так и в международных отношениях. В «Русской Правде» Пестель определенно указывает, что провозглашение Временным правительством перехода России к новой политике должно последовать сейчас же после переворота в связи с началом присоединения к России территорий, необходимых для улучшения ее границ. Временное правительство, заявив, что эти совершенно необходимые присоединения являются последними, «объяснит иноземным державам, что Россия не может дать сильнейшего доказательства в умеренности политической своей системы, как ныне делает, восстановляя Польшу и постановляя пределы всяким дальнейшим распространениям, но что собственное ее благоденствие требует вышеизъясненного округления ее границ. Сила и могущество России позволяют ей так откровенно говорить. Великодушие ее и самая сия откровенность могут служить залогом в истине и точности сего ограничения»61. «Русская Правда», текст которой включал приведенные строки, должна была быть опубликована для общего сведения немедленно после переворота как «наказ» Временному правительству, излагающий программу его будущей политики. Открытое заявление в ее тексте о присоединении Молдавии и Черноморского кавказского побережья и о предоставлении самостоятельности Польше с упоминанием о возвращении ей также территорий, отошедших к Австрии и Пруссии62, предполагало не только последующие дипломатические осложнения с Турцией, Австрией и Пруссией, но и прямое начало военных действий со стороны России. Ожидание войны с Австрией после переворота было, повидимому, как и планы войны с Турцией, общим среди декабристов, по крайней мере среди членов Южного общества. Бошняк в своем доносе утверждал, что В. Давыдов в 1825 г. говорил ему о предполагаемой после переворота войне с Австрией. Давыдов в своих показаниях не отрицал возможности с его стороны такого утверждения в разговорах с Бошняком63.
В заявлении Временного правительства должно было быть указано, что после присоединений, необходимых для исправления границ России, она в дальнейшем будет распространять свое влияние лишь в форме покровительства соседним малым народам. Она будет вести войны только оборонительные, в том числе и войны в защиту независимости и существования покровительствуемых ею народов. «Русская Правда» дает указания о содержании, которое влагал Пестель в понятие «покровительства». «Покровительственная система» противопоставляется ««завоевательной», «покровительство» - «полному обладанию». Обладание каким-либо народом и его территорией со стороны другого является последствием завоевания, тогда как отношения покровительства имеют формой союз и основанием - договор, соглашение и предполагают сохранение суверенитета обеими договаривающимися сторонами - как покровительствующей, так и покровительствуемой. Как конкретно представлял себе Пестель и его товарищи по Южному обществу отношения между этими сторонами, показывают излагаемые в «Русской Правде» принципы соглашения между Россией и Польшей, на основе которых последняя должна будет получить самостоятельность. Отношения Польши и России определяются комбинированным применением «правила народности» и «правила благоудобства». Польский народ получает политическую самостоятельность. Независимое польское государство создается в составе Царства Польского и районов с преобладанием польского населения из территорий, отошедших к России при разделах и оставшихся за Российской империей после образования Царства Польского. Границы между Россиею и Польшею определяются российским Временным правительством «по правилу благоудобства для России». Между Россиею и Польшею «заключ[ается] тесный союз на мирное и военное время... Польша обя[зывается] все войско свое присоединить на случай войны к российской армии», доказывая тем свою признательность, дружбу и преданность России. «Зато берет Россия Польшу под свое покровительство», принимая на себя ручательство в ее существовании и неприкосновенности ее пределов. Польша усваивает социально-политический строй новой России, так как только единство строя может служить «залогом и обеспечением» прочности отношений между государствами. Верховная власть и вся система управления в ней устанавливается согласно «Русской Правде». «Всякая аристократия, хоть на богатствах и имуществах, хоть на привилегиях и правах родовых основанная, должна совершенно навсегда быть отвергнута, и весь народ польский одно только сословие составлять». В основу этой перестройки кладется четвертая, шестая и девятая главы «Русской Правды», включая и излагаемый в ней план «разделения земель», волостное устройство и избирательную систему. Пестель дважды оговаривает в «Русской Правде», что «на сих единственно условиях и началах может восстановление польского государства последовать». Польша должна «заслужить самостоятельную независимость поступками своими и образом своего действия в роковое время российского возрождения и государственного преобразования». Если же «польский народ устранится от вышеупомянутых условий... то... Польша останется... областью Российского государства» 64.
Перечень условий выделения Польши в самостоятельное государство написан на вкладном листе, вклеенном Пестелем в текст § 2 первой главы беловой редакции «Русской Правды» взамен выброшенного первоначального - при переработке беловой редакции, произведенной Пестелем в период между январем и июлем 1825 г., т.е. уже после его встречи с Яблоновским в Киеве65. На полях вклеенного листа, содержащего текст условий выделения Польши, Пестель карандашом на французском языке записал более широкий, более детальный и конкретный перечень пунктов этих условий. В нем имеется ряд пунктов, не упоминаемых в тексте «Русской Правды». Пункты намечены кратко, одним-двумя словами каждый. Можно думать, что эта запись на полях представляет набросок плана для переговоров с польскими делегатами и сделана Пестелем, когда он готовился к встрече с представителем польского общества в Бердичеве в июне 1825 г. (Встреча эта не состоялась.) Здесь, очевидно, все условия договора между обоими обществами должны были быть формулированы уже с полною определенностью и конкретностью66.
«Восстановление Греции в независимом состоянии», по словам Пестеля, должно было «доказать отклонение России от завоевательной системы, имеющей замениться покровительственною». Следовательно, и на отношения России с федеративным союзом балканских народов, который имел в виду Пестель, говоря о «Греции», должны были распространиться те же принципы «покровительства», которые должны были определять взаимоотношения России и Польши. «Покровительство» Польше со стороны России в качестве обязательных предпосылок предполагало, как это показано выше, общность основ социально-политического строя, присоединение Польши к внешней политике России и самое тесное объединение военных сил обоих государств с подчинением польских войск русскому верховному командованию. Пароды Балканского полуострова в силу своего географического положения и менее тесных прежних своих исторических отношений с Россией были бы, конечно, несколько в иных условиях относительно возрожденной России, чем Польша. Однако применение и к ним внешнеполитической «системы покровительства» по существу предполагало те же предпосылки, ту же общность социально-политической основы и такое же согласование интересов и единство во внешней политике. Отношения между ними и новой Россией должны были определиться договором о вечном дружественном военно-политическом союзе. Федерация должна была признать принципы «Русской Правды» и принять социально-политический строй, если не совершенно тождественный с русским, то во всяком случае приближающийся к нему. Старый план «Царства Греческого» в применении к новым условиям должен был подвергнуться существенной переработке. Проектируемый союз должен был получить республиканские формы, основанные на демократическом народном представительстве. Федеративное устройство сохранилось бы, но центральное общесоюзное правительство должно было пользоваться широкими полномочиями и иметь возможность регулировать порядки в отдельных штатах в согласии с основными, обязательными для всех частей федерации социально-правовыми нормами67. Но правительство должно было бы строиться и действовать на демократической основе. Источником его силы должен был быть народ, воля народа, всенародное избрание.

* * *

Польшей и демократической федерацией балканских народов не исчерпывался тот круг народов, с которыми, по предположениям Пестеля, Россия должна была бы в будущем установить отношения дружеского союза и покровительства.
Общеизвестно, и выше в настоящей работе уже упоминалось, решение Пестелем национального вопроса для России. Все многочисленные народы России признаются совершенно равными в правах, однако за русским народом обеспечивается ведущая роль. Русский строй и прежде всего русские земельные порядки и волостное устройство кладутся в основу социально-политических форм, распространяемых на вес народы на всей территории государства. К этому единому для всей России строю все народы приводятся в разные сроки - одни довольно скоро, другие через длительный ряд лет путем постепенных и свободных от насилия переходных мер, учитывающих особенности быта и ступени культурного развития каждого из них. Пестель мыслил утопически, полагая, что в результате социально-правового сближения различных народов с народом русским в ближайшем же будущем последует усвоение ими всех черт русской национальности с потерею собственных исторических культурных и национальных особенностей. Недооценка значения национальных различий и российская великодержавность явно выступают в этом плане.
Так решался вопрос для народов, географически и исторически тесно включенных в cociaa России. Иное решение он получал в применении к народам «колоний», т.е., в понимании Пестеля, в отношении территорий, слабее географически и исторически связанных с основным массивом государства. Такой колонией России Пестель признавал лежавшие за океаном североамериканские се владения. К охотничьим и рыболовческим народам этих владений Пестель считал необходимым применить ту же систему осторожных мер, направленных к постепенному переводу их к оседлому быту, к внедрению просвещения и грамотности, к переводу их от язычества к христианству и к усвоению русской культуры, какая будет применяться и в отношении охотничьих народов Восточной Сибири. Но конечная цель политики в отношении североамериканских колоний должна была быть иная: их политико-географическое положение относительно России выводит их из сферы действия «права благоудобства» в интересах последней и сохраняет для них в силе «право народности», т.е. право на национальное самоопределение вплоть до отделения. К ним должно быть применимо «общее правило», которое «в отношении колоний состоит в том, что ими надо управлять таким образом, чтобы возможность была даровать им независимость, если они достаточно сделаются сильными, дабы оною пользоваться, и потому надо [ими] управлять более в виде покровительства, чем в виде полного обладания»68.
Обособление Аляски в независимое дружественное России и состоящее под ее покровительством государство предполагается в «Русской Правде» в неопределенном и отдаленном будущем.
Имеется, правда, не вполне ясное свидетельство, которое при недостаточно критическом отношении, казалось бы, может быть истолковано, как указание на еще один, очень широкий и далеко идущий, внешнеполитический план декабристов, имеющий отношение к балканскому вопросу. Поручик Измайловского полка Гангеблов, принятый весною 1825 г. кавалергардом Свистуновым в состав ячейки Южного общества, организованной в 1824 г. в Петербурге Пестелем, Барятинским и Матвеем Муравьевым-Апостолом, как в своих показаниях, так и в позднейших «Воспоминаниях» говорил, что в цели тайного общества якобы входило «соединение народов славянских в одно политическое тело». Сведения о программе тайного общества Гангеблов имел от Свистунова. Тот же в свою очередь знал о ней из доклада, который Пестель делал в 1824 г. в «управе», созданной в Кавалергардском полку, а также из бесед с Матвеем Муравьевым и Барятинским. Ни один из этих декабристов не мог говорить Свистунову и его товарищам о соединении всех славянских народов в единое государство, в какую-либо федерацию, включающую также и Россию. В планах Южного общества, которые передавал Гангеблову Свистунов, Польша предполагалась самостоятельным государством, южные славянские народы включались в балканскую федерацию. Ни о каком объединении славянских народов в единое государство не было речи в планах ни Южного, ни Северного обществ. О целях Общества соединенных славян Свистунов не мог говорить Гангеблову, так как Пестель, Матвей Муравьев, Барятинский в 1824 г. еще не знали о существовании этой организации. Очевидно, в формулировке Гангеблова неясно переданы плохо понятые им планы Южного общества об установлении дружественных союзных отношений с свободной воссоединенной Польшей и с народами Балканского полуострова, причем отношения эти неточно обобщились у Гангеблова в представлении о каком-то более полном слиянии всех славянских народов в единое «политическое тело»69. Несомненно, однако, что идея славянского единства, мысль об исторической связи и общности интересов России и славянских народов и убеждение в том. что победа свободы в России принесет освобождение также всем западным и южным славянским народам, издавна были широко распространены среди декабристов.
В программе одной из декабристских организаций - Славянского союза, или Общества соединенных славян, славянская проблема заняла совершенно исключительное место. Как известно, по первоначальному замыслу учредителей этого общества - братьев Петра и Андрея Борисовых - целью его должно было быть установление в России в отдаленном будущем в результате длительной подготовки умов и распространения просвещения представительного правления и отмены крепостного права. Польский шляхтич - студент Люблинский, сосланный в Новгород-Волынский за участие в польских революционных организациях, которого Борисовы пригласили принять участие в создании задуманного ими общества, предложил включить в цели общества искоренение «ненависти между Россией и Польшей». Предложение Люблинского шло навстречу, видимо, давно сложившимся мыслям самих Борисовых, и Петр Борисов выдвинул план создания «федеративного союза славянских поколений, подобного греческому, но гораздо его совершеннее». Очевидно, этот план сложился у него под впечатлениями борьбы греков за независимость, к 1823 г. достигшей значительных успехов и приведшей уже к созданию союза греческих областей на федеративных началах г. Проект федерации не был у «славян» достаточно разработан, но некоторые указания программных документов их союза все же определяют в известной мере общий его характер. Народам, входившим в состав федерации, предполагалось предоставить свободу в установлении форм своего внутреннего политического строя. Однако этот строй должен был обязательно быть республиканским и демократическим. Крепостная зависимость и всякие сословные различия и привилегии отменялись; все граждане должны были быть равными в правах. Вооруженные силы республик предполагались объединенными. Федерация выступала как единое государство во всех международных сношениях. Она рисовалась «славянам» как единое и могущественное государство с сильным флотом и приморскими крепостями. В проекте, насколько он освещается источниками, остаются все же невыясненными очень существенные пункты. Россия при всем ее громадном территориальном пространстве и сложности ее национального состава мыслилась, повидимому, как единый член федерации, без выделения в особые единицы каких бы то ни было ее частей.
Не предполагалось образование особых Русской, Украинской и Белорусской республик. Совершенно обойден вопрос о положении в союзе неславянских народов, входивших в состав населения России, а также таких больших территорий со сложным населением, как Сибирь, американские владения России, Кавказ и Закавказье. Национальная проблема в Славянском союзе, полагавшем ее в основание своей политической программы, оказывалась значительно менее продуманной и разработанной, чем в планах основной организации декабристов и прежде всего в «Русской Правде» Пестеля. Известно, что в политической концепции основного общества декабристов национальный принцип был подчинен принципу социально-политическому. Но и в федеративном плане Общества соединенных славян в основе лежит принцип единства демократического строя всех объединяющихся народов, а национальный принцип не выдержан последовательно и явно уступает место принципу территориальному, географическому. В перечнях народов федерации, которые известны из показаний «славян», наряду со славянскими народами названы венгры, молдаване, валахи, иллирийцы. Федерация получает характер не построенного по национальному принципу союза славянских народов, а большого регионального объединения народов разной национальности, близких по соседству и связанных между собой одинаковой для большинства из них зависимостью от национально чуждых больших государств - Турции и Австрии, - а равно и демократическим строем, устанавливаемым в каждом из соединяемых государств. В соседстве с балканским «греческим» федеративным союзом должна была по этому плану возникнуть другая, несравненно более сильная и, по оценке автора проекта, социально и политически более «совершенная» федерация со сложным национальным составом, в которой славянские члены должны были лишь преобладать по своему количеству и, очевидно, по своей ведущей роли70.
Намеченный в программе «соединенных славян» план создания федерации славянских народов сложился независимо от планов основного общества декабристов в славянском и ближневосточном вопросах; он представляет как бы их параллель и возник под действием тех же противоречий и тех же событий современности, как и программные предположения большого общества. Но планы «славян» и в этом вопросе, как и в других, были неясны и утопичны. Планы основного общества были значительно определеннее и конкретнее, более учитывали расстановку сил в национальной борьбе на востоке Европы и смену событий в ее развитии. Осенью 1825 г., когда сошлись пути Славянского союза и основного общества декабристов, «славяне» переживали глубокую неудовлетворенность всей программой, тактическими планами своей организации и ее бездеятельностью. При этом вопросы русской жизни вставали со все большею настойчивостью перед ними и оттесняли на задний план далекую цель создания славянской федерации. Бестужев-Рюмин дал такую оценку положения дел в Обществе соединенных славян к моменту встречи его с Васильковской управой Южного общества: «В сем обществе, я нашел много энтузиазму, решительности, но порядка, цели ясно определенной и плану не было». Тем не менее Петр Борисов и в это время настаивал в собраниях «славян», что основной и определяющей целью их общества является создание славянской федерации, и выражал опасения, что вступление «славян» в Южное общество и принятие его программы совершенно отдалит их от этой основной цели. Бестужеву-Рюмину пришлось разъяснить, что завоевание свободы для России, которое ставило своею целью Южное общество, вовсе не противоречит задаче объединения славянских народов; что, наоборот, эта последняя задача предполагает предварительное установление свободы в самой России; что только свободная Россия может поставить на очередь вопрос о вольном славянском союзе. При этом Бестужев, по словам П. Борисова, совершенно определенно сказал, что «цель» Славянского общества «очень многосложна, а поэтому едва ли можно достигнуть ее когда-нибудь»71. Подавляющее большинство членов Общества соединенных славян (их в 1825 г. насчитывалось около 50) не разделяли склонности Петра Борисова к мечтам о далеких и неясных целях и основную задачу своего союза видели в борьбе против русского самодержавия и крепостничества. «Настоящей целью Общества, - говорил на следствии Киреев, - было уничтожение существующей власти и введение народного образа правления». Для достижения этой цели нужна была программа более конкретная и средства более решительные, чем те неопределенные лозунги и та проповедь самоусовершенствования и просвещения ума, которые предлагали «Правила» общества, составленные П. Борисовым и Люблинским. «Соединенные славяне» нашли нужную им программу, тактические планы и формы организации в Южном обществе, в которое вошли, объявив распущенным свой «Союз». Задача создания федерации славянских народов была оставлена, и бывшие «славяне» с тем революционным энтузиазмом, который отметил в них Бестужев, отдались агитационной и организационной работе среди солдат и подготовке «военной революции» согласно программе и тактическим планам Южного общества декабристов72.
Нельзя не признать, что планы Пестеля относительно внешней политики России после переворота, в основном отражавшие общие взгляды декабристов в этой области, были чрезвычайно смелы и грандиозны. На какие же возможности их осуществления и на какие силы Пестель рассчитывал? Как они увязывались с общей концепцией переворота в том ее варианте, который сложился у Пестеля на последнем этапе развития движения декабристов, при последнем общем пересмотре тайным обществом программных и тактических планов?
Пестель прежде всего рассчитывал на силы самой новой России - на патриотическое воодушевление ее граждан. Пестель был убежден, что весь строй «возрожденной» России - коренное изменение материального положения широких народных масс, участие всех граждан в политической жизни высоко поднимут их патриотизм и внушат им глубокую преданность новому строю и новой власти. «Будет каждый гражданин сильнее к целому составу государства привержен и, так сказать, прикован. Каждый будет видеть, что он в государстве находится для своего блага, что государство о благоденствии каждого помышляет... На таковом образе мыслей будет основана любовь к отечеству, сей источник всех государственных добродетелей, сия сильнейшая подпора существования и благоденствия царств»73.
Неслучайно в той переработке «беловой» редакции «Русской Правды», которую Пестель провел в первой половине 1825 г., наряду с новым решением дворянско-крестьянской проблемы, с новыми мероприятиями в защиту мещанства и городского рабочего населения от засилия купеческого капитала, фискального гнета казны и произвола чиновников, с планами решительного подчинения церкви революционной власти получили также более твердую и отчетливую формулировку как программа в польском вопросе, так и планы исправления границ Российского государства. В числе мероприятий новой власти, которые, по ожиданиям Пестеля, должны были встретить широкое сочувствие и поддержку со стороны граждан новой России, как он полагал, будут и мероприятия по обеспечению внешней безопасности государства, по исправлению его границ, по установлению дружественных договорных отношений с соседними народами, также возрождающимися к новой свободной жизни, - вся принципиально повая «система» во внешней политике. В своем приведенном уже выше показании Пестель признает, что у него было «предположение», что война с Турцией за «восстановление Греции в независимом состоянии», доказывающая переход России от «завоевательной системы» политики к «покровительственной», займет свое место среди тех «новых предметов, коими все умы заняты будут»74. Война в защиту завоеваний революции, как полагал и Пестель и другие декабристы, была бы встречена народом с высоким воодушевлением.
Но Пестель в своих планах рассчитывал не только на внутренние силы России, а также и на благоприятную международную ситуацию. Он, как и другие декабристы, был убежден в невозможности в случае революции вооруженного вмешательства реакционных правительств Европы в русские дела в целях восстановления старого порядка. Интервенция, полагал он, не найдет в России внутренней опоры. После устранения Александра I, в случае ли естественной его смерти или умерщвления, контрреволюционные защитники отжившего строя не могли бы собрать достаточных сил для борьбы. «Гвардия вовсе не предана к великим князьям, и... они посему не составят своими особами сильного сопротивления и препятствия исполнению и преуспеванию революции, и... коль скоро они оставят Россию, то и скоро забудут о них при большом числе новых предметов, коими все умы заняты будут, и при улучшении положения и состояния как граждан, так и войска»75.
Но интервенты и по обстановке в собственных своих странах не могли бы пойти на вторжение в Россию. «Внешней же войны не опасались, - продолжает Пестель свое показание, - во-первых, потому, что 1812 год отнял, наверно, у всех охоту в Россию входить, а, во-вторых, потому, что, при открытии революции в России, чужестранные кабинеты слишком бы опасались собственных своих земель, где умы еще более к переворотам склонны, дабы о чем-нибудь помышлять ином, как о предупреждении революции у себя самих»76.
В своем показании Пестель говорил во множественном числе: «войны не опасались...», т.е. излагал приводимые суждения не как свое личное мнение, а как взгляды всего тайного общества. Он имел для этого известные основания. По свидетельству М.А. Назимова, он в 1825 г. указывал Никите Муравьеву, что монарх, которого принудят дать согласие на консчитуционные ограничения его власти, опираясь на «привычку народа», на «недовольных новым правлением» и «на поддержку иностранных держав», может «все потрясти, что это [по]влечет за собою междоусобия», что ослабленная Россия не в силах будет «отразить интриг и явных нападений извне, что будучи расторгаема своими и чуждыми, она разрушится». Муравьев отвечал, что «выгоды нового правления привяжут к правительству все сословия, что извне нечего опасаться, ибо соседи будут ожидать, чтобы и у них самих того же не случилось, что войско, защищающее свободу, может все отразить, что честолюбцев даже и опасаться нечего, ибо - что они будут говорить народу? - и что если Россия и потерпит при сем перевороте, то предстоящее ей благосостояние все вознаградит»77. В подтверждение своей мысли Муравьев ссылался на пример Северо-Американских Соединенных Штатов, отстоявших в патриотическом воодушевлении свою свободу и быстро достигших высокого процветания. Рылеев на следствии так передавал свои суждения о значении русской революции для других стран: «...Англия пребывает в тяжелом рабстве от аристократии... Она освободится после всех, а прочие должны ждать всего от России, где опыт 1812 года служит лучшим доказательством, что революция, не как в Неаполе, Пьемонте и... Гишпании, не может быть прекращена чужеземною силой»78.
В приведенном показании Пестель не до конца досказывает свои и своих товарищей мысли: декабристы были убеждены, что реакционные правительства Европы не только будут скованы в своих действиях против России опасением возможных переворотов в собственных странах, но что они и у себя увидят свершившиеся революции, которые кончатся их низложением. Пестель, как и друше декабристы, был убежден, что победа революции в России неминуемо приведет к революционным переворотам в Европе, и, быть может, даже полагал, что именно война революционной России под освободительными лозунгами против Турции, а весьма вероятно, и против Австрии и Пруссии как раз даст толчок революционным выступлениям в Европе. Надо полагать, что не старые правительства Европы и не реакционные дворянские и буржуазные круги ее, а демократическую Европу имел он в виду, когда писал о том сочувственном признании, какое встретит в других странах новая благородная и гордая осанка свободного русского народа. К той же демократической Европе должна была, конечно, быть адресована и декларация, провозглашающая отказ России от дальнейших присоединений и о переходе к «покровительственной системе» политики, которую должно будет опубликовать временное правительство, приступая к последним в истории России присоединениям в целях исправления и укрепления границ Российского государства. Несомненно, Пестель, как и другие декабристы, был убежден, что с победою революции в России будут в корне подорваны силы реакции в Европе и дело свободы победит во всех странах. Бестужев-Рюмин в своей речи «славянам» при вступлении их в Южное общество говорил, что тайное общество «скоро... восприемлет свои действия - освободит Россию и, быть может, целую Европу. Порывы всех народов удерживает русская армия. Коль скоро она провозгласит свободу, - все народы восторжествуют. Великое дело свершится, и нас провозгласят героями века». Согласно показанию Спиридова, Бестужев-Рюмин говорил, «...что ни одно государство в Европе не пользуется настоящею свободою. Хотя я и некоторые сие оспаривали, однако же он всегда старался доказывать противное, склоняя всегда, что истинное благоденствие народа каждого состоит в республиканском правлении, и что Пруссия дожидает только восстания России...». Рылеев, как сказано выше, полагал, что «прочие народы должны ждать всего от России», т.е. от победы русской революции. В 1825 г. он, по показанию Назимова, «однажды сказывал ему, что Сербия и Босния ждут только сигнала, чтобы объявить себя свободными и присоединиться к России». Война против Турции должна была явиться освободительной и для «возрожденной» России, укреплявшей и отстаивавшей свой новый строй, и для Польши, и для народов Балканского полуострова, и для всех народов Европы79.
Легко видеть, что предпосылкой поддержки русской революции из зарубежных стран в планах декабристов являлся решительный успех переворота в самой России. Успех внешнеполитических планов тайного общества, прочность союзных отношений, которые оно надеялось установить между «возрожденной» Россией и освобождающимися при ее содействии другими народами, должны были иметь основой принципиальную однородность социально-политического строя, устанавливаемого этими народами в своих странах, со строем свободной России. Определяющее значение оставалось за внутренними задачами революции. Здесь проходила главная линия борьбы; в этом направлении лежали главные задачи и цели.
Сохранившиеся рукописи Пестеля не только освещают историю возникновения и развития его плана решения Балканской проблемы и включения этого плана в общую революционную концепцию «Русской Правды», они дают также указания и для некоторых предположений о том, в каких именно главах ненаписанной части «Русской Правды»» нашло бы себе место краткое или, быть может, даже довольно развернутое изложение проекта устройства после победы в войне против Турции отношений на Балканском полуострове.
Как сказано выше, на некоторых из старых своих рукописей, присоединенных к тексту «Русской Правды», Пестель карандашом проставил цифровые пометки, обозначающие те из ненаписанных глав его большой работы, в которых он предполагал данные рукописи использовать. На рукописи «Царства Греческого» нет таких пометок, но можно с достаточной вероятностью предположить, при составлении каких частей «Русской Правды» набросок этот мог бы быть использован. Он должен был, очевидно, послужить одним из материалов для параграфов восьмой главы, рассматривающих вопросы организации и деятельности «Приказа внешних сношений»80. По свидетельству Бестужева-Рюмина, в его показании о плане политического устройства, принятом Южным обществом согласно проекту Пестеля, «министр внешних сношений должен был все способы давать народам европейским для введения у них представительного правления. В Азии же он должен был распространять просвещение и поощрять народы к перемене правления»81. Развивая в разделе о «внешних сношениях» соображения об этом содействии «народам европейским для введения у них представительного правления», Пестель, вероятно, предполагал изложить не только общие принципы той системы покровительства, переход к которой должно было провозгласить перед всем миром временное правительство, но и ту программу, которую оно должно будет проводить в совершенно определенных конкретных случаях, в том числе в первую очередь в результате войны с Турцией, о которой, несомненно, должно было бы быть сказано в связи с изложением затрагивающего сферу деятельности приказа внешних сношений плана исправления границ Российского государства. Конкретное указание принципов строя освобожденных балканских стран и их отношений с покровительствующей им новой Россией представляло бы аналогию таким же конкретным указаниям принципов, полагаемых в основу отношений между Россией и возрожденной Польшей, какие были даны в первой главе «Русской Правды».
Вероятно также, что упоминание в самом сжатом виде о содействии со стороны послереволюционной России созданию «Греческой» федеративной республики на Балканском полуострове нашло бы себе место в «Заключении» «Русской Правды». Во «Введении» к ней Пестель говорит, что «Заключение» это должно было дать «краткие извлечения» из «Русской Правды», « ... главнейшие определения и постановления [ею] учиненные». Первоначальная зачеркнутая редакция этого места определяла тему «Заключения» как изложение «образовани[я] Временного Верховного Правления, учреждаемого для введения в Россию нового государственного уложения»82. Эти две редакции не противоречат одна другой и могут быгь обе использованы в попытке восстановления предполагаемого содержания заключения. Надо полагать, оно должно было еще раз в форме сжатых тезисов изложить прежде всего те общие принципы, на которых должен был строиться новый порядок в России, и вместе с тем принципиально обосновать право русского народа на низвержение старого строя и установление отношений и порядков, отвечающих благу и интересам всех граждан великой страны. Далее, оно должно было изложить порядок образования временного правительства, задачи, на него возлагаемые и его полномочия. Затем должны были перечисляться в систематическом порядке все те отмены старых учреждений и порядков, которые должно было провести, временное правительство, и те мероприятия, которые оно должно было предпринять для установления новых порядков внутри государства и новых отношений во внешней политике. В этом последнем разделе наряду с провозглашением перехода России к новой «покровительственной системе» во внешней политике должны были найти себе место и упоминания как о последних территориальных присоединениях, так и о восстановлении Польши и о создании «греческой» федерации. Предположения о расположении крепостей в пограничной полосе будущего Российского государсгва, о расквартировании и передвижении войск после переворота могли найти себе место в VIII главе «Русской Правды», в разделах об устройстве военных сил.
Но «Русская Правда», как известно, осталась недописанной. Последние высказывания Пестеля о планах тайного общества относительно политики на Ближнем Востоке были даны им уже на следствии в ответах, которые писались в каземате Петропавловской крепости. Следственная комиссия в пункте шестнадцатом своих вопросов от 1 апреля 1826 г. запросила Пестеля о разговоре его в сентябре 1824 г. с Поджио, во время которого он говорил о войне с Турцией и о восстановлении независимости Греции. В ответах своих от 6 апреля Пестель подтвердил справедливость показания Поджио об этом разговоре83.

* * *

Как показывает предшествующее изложение, сопоставление наброска «Царство Греческое» с другими высказываниями Пестеля по вопросам внешней политики позволяет восстановить историю возникновения и развития взглядов Пестеля на задачи политики России в балканском вопросе и пути их включения в общую революционную концепцию «Русской Правды». Взгляды эти в основном разделялись и другими декабристами и получили прямое одобрение на съездах руководящих деятелей Южного общества.
Прочно укоренившееся в общественных кругах России еще в XVIII веке понимание того, что активная политика на Балканском полуострове и поддержка подвластных Турции народов в их борьбе за независимость отвечают интересам России и являются исторической задачей ее внешней политики, приобрело новую силу в первой четверти XIX века после Бухарестского мира в связи как с политическими успехами России после разгрома Наполеона, так и с крепнувшей силой борьбы греческого и южных славянских народов за свое освобождение. Пестель и другие декабристы, несомненно, еще в ранний период формирования их революционных воззрений (1812-1816), до организации тайного общества должны были усвоить определенный взгляд на задачи политики России на Ближнем Востоке.
Восстание греков в 1821 г. встречено было в России горячим сочувствием Все ожидали активного выступления России в поддержку греков и других порабощенных Турцией балканских народов В либеральных кругах ждали вместе с тем распада Священного союза. У декабристов с этими ожиданиями связывались также надежды на более благоприятную конъюнктуру для осуществления их революционных планов.
Пестель в силу своего служебного положения в штабе Второй армии оказался в особенно близком соприкосновении с развернувшимися на Балканах событиями. Он был привлечен высшим командованием армии к участию во всех совещаниях по поводу этих событий и во всех мероприятиях, ими вызываемых. Он разделял общие ожидания войны прогив Турции и желал ее. Есть все основания думать, что от вступления царизма в войну с Турцией он ожидал также важных последствий и для планов тайного общества. Он, повидимому, полагал, что война против Турции, которая объективно с неизбежностью должна будет принять освободительный хараетер, поведет к распаду Священного союза, к революционным выступлениям в Европе и создаст в самой России положение, благоприятное для переворота. Представление о единстве революционной борьбы всех народов против «зловластия» «аристокраций всякого рода», в которой и Россия должна занять свое место, несомненно, сложилось окончательно у Пестеля именно в 1820-1821 гг. под впечатлением революционных событий в странах Южной Европы и в последнем счете под впечатлением восстания греков, развернувшегося у самых границ России. Аналогичные мысли эти события будили и у других декабристов.
Мысли Пестеля о перспективах революции переплетались с работой над составляемыми им служебными документами, и некоторые из последних получали в его глазах двойной смысл. Такой двойной смысл имел для него и набросок плана устройства политических отношений на Балканском полуострове, написанный, надо полагать, в летние месяцы 1821 г. План этот был составлен, весьма вероятно, для ознакомления с ним высшего командования Второй армии, как план, который мог бы быть осуществлен царизмом в случае активного вмешательства России в события на Балканах, и поэтому проектируемой в нем федерации балканских народов придана была монархическая форма «царства». Но, набрасывая его, Пестель про себя мог обдумывать планы создания свободной республиканской федерации народов, освободившихся из-под турецкого ига при дружественной поддержке скинувшего царизм русского народа. Он знал, что подобные планы были у самих восставших греков.
Ожидания войны против Турции не сбылись Разрешение ближневосточной проблемы и самая инициагива решительной постановки ее переходили для Пестеля и других декабристов всецело к российской революции, делались полностью задачею тайного общества. Разрабатывая в 1820-1823 гг. свой революционный план для докладов его на совещаниях руководящего актива Южного общества, Пестель, как видно из его записок и набросков этих лет, уже весьма конкретно и детально продумывал программу внешней политики Временного революционного правительства и прежде всего планы войны с Турцией и разрешения ближневосточной проблемы. Решительная постановка ее и война с Турцией неизбежно должны были повлечь за собой и войну с Австрией. Столь же решительная постановка задачи создания независимой и сильной Польши, воссоединяющей свои старые земли, захваченные Австрией и Пруссией, повела бы к столкновению, кроме Австрии, также и с Пруссией. Революционная Россия, как думал Пестель, будет иметь силу пойти навстречу этим войнам. Она торжественно провозгласит переход во внешней политике от «завоевательной системы» низвергнутого царизма к «системе покровительственной» и окружит себя с запада и юга суверенными государствами, связанными с нею дружественными договорными отношениями и находящимися под ее «покровительством». Основой прочности связей между нею и покровительствуемыми ею народами будет единство их социально-экономического и политического строя. Политические успехи России и дружески связанных с нею народов, несомненно, вызовут не только попытки вооруженного противодействия со стороны Турции, Австрии и Пруссии, но и враждебное отношение Англии. Однако реакционные европейские правительства не в состоянии будут предпринять что-нибудь против воодушевленных революционным патриотизмом свободных народов, так как в их собственных странах против них самих восстанут угнетенные ими «массы народные». В набросках своих 1822-1823 гг. Пестель не только намечал общую «систему» внешней политики революционной России и принципы ее отношений с покровительствуемыми народами, но в конкретных подробностях разрабатывал и самые планы подготовки к войне вооруженных сил России и союзной Польши, объединения этих сил под общим командованием и укрепления русских и польских границ. Общие принципы предполагаемой внешней политики будущей России получили некоторое отражение в «Государственном завете», продиктованном Пестелем Бестужеву-Рюмину в 1823 г. По на съездах актива Южного общества в 1822 и 1823 гг. Пестель, несомненно, излагал свои планы в очень конкретном и детальном виде. Они встретили полное одобрение участников совещаний и были включены, таким образом, в программу Южного общества. Они были созвучны менее оформленным взглядам по вопросам внешней политики членов Северного общества.
В 1824 г. в связи с успехами греков и с переходом Англии к их поддержке правительство Александра I начинает проявлять большую активность в своей ближневосточной политике. Вновь оживляются ожидания войны с Турцией. Между тем возрастающая напряженность внутренних отношений в стране, рост сил тайного общества и крепнущая революционная решимость его руководящего ядра привели ранней весной 1824 г. оба его «округа» (употребляя терминологию Пестеля) - северный и южный - к согласованному решению о подготовке совместного революционного выступления в ближайшее время. Среди других задач на очередь ставятся и вопросы внешней политики. В «Русской Правде», над которой тогда же впервые начал работать Пестель, побуждаемый к тому руководителями обоих обществ, вопросы внешней политики, и прежде всего планы войны с Турцией и Австрией, планы возрождения Польши и создания федерации свободных народов Балканского полуострова, частью нашли свое место в написанном уже тексте, частью должны были получить его в главах, так и оставшихся ненаписанными. Об этом свидетельствуют материалы, подобранные Пестелем для этих глав из его ранних работ и из сравнительно недавних набросков и заметок. Эти материалы присоединены были им к рукописям «Русской Правды» при передаче их позднею осенью 1825 г. для сохранения Николаю Крюкову. В число их включена была и старая записка о «Царстве Греческом», переложенная в комплекс рукописей «Русской Правды» из общей пачки бумаг, оставшихся у Пестеля с начала греческого восстания в 1821 г. Внешнеполитические планы, в урезанном виде отраженные в полуофициальных набросках и записях 1821 г., при включении их в общую революционную концепцию «Русской Правды» должны были, конечно, быть раскрыты полностью в своей органической связи с определяющими принципами движения декабристов и прежде всего с программой южной его ветви. Частью они и получили отражение в уже написанных главах «Русской Правды». Их революционная и демократическая направленность выступила теперь с полной определенностью, хотя и они, как и вся революционная концепция Пестеля, несли на себе печать дворянской ограниченности, отличавшей вообще революционность декабристов.
Таковы были этапы зарождения и развития политической программы Пестеля в Балканском вопросе, в значительной мере выражавшей общие позиции всего тайного общества в этом вопросе. Программа эта представляет выдающееся явление в истории русской политической мысли первой четверти прошлого века. Планы внешней политики, распространенные не только в правительственных, но и в либеральных общественных кругах того времени, были эмпиричны и не шли далее тех или иных перестановок существующих отношений без изменения их основы; они были связаны старыми дипломатическими традициями, пропитаны захватническими тенденциями крепостничества, получавшими поддержку в требованиях нарождающегося капитализма Декабризм же и во внешней политике выдвинул программу принципиально новую и притом представляющую цельную и связную систему.
В настоящей работе рассмотрена только постановка Пестелем балканской проблемы и лишь попутно и частично затронуты другие вопросы, и прежде всего польский. Балканский вопрос являлся лишь частью общей выдвинутой декабризмом внешнеполитической программы В полном своем объеме эта программа охватывала также польский, балтийский, дальневосточный, среднеазиатский вопросы. Она намечала расширение границ России и распространение ее влияния и на Запад, и на Восток Кроме неизбежных войн с Турцией, Австрией и Пруссией, она предполагала также осложнения с Китаем и напряженные отношения с Англией. Отдельные части этой широкой и смелой программы смыкались в революционной концепции Пестеля в цельную систему, определяющим принципом которой провозглашался переход России от «завоевательной системы» к «системе покровительственной», т.е. от расширения пределов русского государства путем насильственного включения в его границы новых смежных территорий к системе установления дружественных договорных отношений между Россией и сохраняющими под ее «покровительством» свой суверенитет малыми государствами, лежащими между нею и другими крупными державами. Залогом прочности отношений дружбы и союза между Россией и покровительствуемыми ею государствами должно было быть единство их социально политического строя, согласного с принципами «Русской Правды».
При всей своей смелости эта широкая программа отнюдь не может быть безоговорочно признана нереальной и беспочвенной. Она, как и все вообще политические планы и программы декабристов, все директивные решения руководящих органов их тайного общества, сложилась и развивалась на основе конкретной исторической ситуации, под воздействием событий внутренней жизни страны и развития внешних политических отношений. Выдвигая эту программу, Пестель исходил из поставленных на очередь всем предшествующим ходом истории задач обеспечения прогрессивного развития хозяйства России и усиления безопасности ее границ. В случае осуществления намечаемых им планов как хозяйственные успехи России, так и рост ее политической силы и влияния получили бы мощный толчок. Реалистичными представляются и соображения Пестеля относительно условий и сил, которые могли бы обеспечить успех этих планов. Он, как и все декабристы, искал эти силы в движениях самой современной борьбы. В случае победы революции в России, как они думали, возможность контрреволюционных интервенций была бы исключена. Обновленная Россия имела бы успех в войнах с Турцией, Австрией и Пруссией Англия при попытках сколачивания коалиции против России оказалась бы в силу общей ситуации в Европе перед значительно большими трудностями, чем во время борьбы с революционной и наполеоновской Францией. Россия при условии победы революции также и в Польше установила бы союзные отношения с последней. На Балканском полуострове была бы создана под ее покровительством дружественная федерация. Политическое влияние России возросло бы в очень большой степени.
Но внешнеполитические планы декабристов, как и все их планы в целом, предпосылкой своего осуществления Имели победу революции, успех задуманного тайным обществом переворота. Между тем трагическая неудача их выступления с жестокой определенностью разоблачила как недостаточность сил самого тайного общества, так и отсутствие объективных условий для успеха переворота и прежде всего внутреннюю несостоятельность решения декабризмом основных задач революции. Внутренняя противоречивость дворянской революционности декабристов, делавшая их «страшно далекими от народа», была причиной их неудачи, и она же делала несбыточными все их программы и проекты, в том числе и их программу внешней политики. Пламенные патриоты и передовые люди своего времени, с болью переживавшие позорящий родину крепостнический строй и видевшие могущество скованных веками рабства сил своего народа; зоркие политики, обнаруживавшие способность к подлинно государственной постановке всех очередных вопросов жизни страны, декабристы по всем стоявшим на очереди перед Россией вопросам выдвинули решения, превосходящие смелостью и глубокой жизненностью все проекты реформ, возникавшие не только в правительственных, но и в либеральных кругах их времени. Но им не дано было историей найти и собрать подлинные силы для решения основной задачи своего времени - для революционного низвержения самодержавия. Без решения же этой основной задачи разрушались и становились нереальными все их планы.
Декабристы могли только наметить исторически еще далеко стоящие цели, но они не могли в силу объективных причин найти реальных путей к их достижению. Однако их «дело не пропало». Их борьба и их идеи, противоречиво сочетавшие реалистические планы и мечтательные утопии, революционную смелость и малодушную нерешительность, любовь к родной стране, внимание к интересам народа и страх перед его движениями, имели все же величайшее историческое значение и оказали самое глубокое воздействие как на отношения современной им эпохи, так и на последующее развитие русской жизни. Декабризм был ведущим движением своего времени. Он оказал глубокое воздействие на развитие общественной мысли, на все стороны жизни страны. Декабризм оказал глубокое воздействие и на последующие поколения, притом не только на поколения революционеров, но и на более широкие передовые круги общества. Идеи и лозунги декабристов стали боевым знаменем для новых поколений, пришедших им на смену, их революционное выступление - призывом к продолжению борьбы. Живая непрорывающаяся традиция связывает движение декабрисюв с борьбой последующих революционных поколений вплоть до натиска настоящей бури, т.е. движения самих масс, когда «пролетариат единственный до конца революционный класс, поднялся во главе их и впервые поднял к открытой революционной борьбе миллионы крестьян»85. И та революционная традиция, которую создали декабристы в решении внешнеполитических вопросов и которую продолжили революционные демократы 50-х - 70-х гг., подхваченная бурей движения народных масс, нашла свое окончательное завершение в пролетарском революционном интернационализме наших дней.

  1. Настоящая статья воспроизводит в дополненном и переработанном виде два доклада автора, сделанные на заседаниях кафедры истории СССР Московского университета 21 декабря 1948 г. и сектора истории СССР периода капитализма Института истории Академии наук СССР 26 января 1949 г.

  2. ЦГИАМ, ф. 48, д. 154, л. 2 об.

  3. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 113.

  4. ЦГИАМ, ф. 48, д. 154, л. 5 об.

  5. См. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 127—134; С.Н. Чернов, Поиски «Русской Правды» П.И. Пестеля, «Известия Академии наук СССР, Отделение Общественных наук» №7, 1935 г., стр. 661—703.

  6. Первоначально: Горы от Сомакорца до Драмы и Каваллы. В слове «Драмы» Д переправлено из Б.

  7. Первоначально: Драва.

  8. Далее зачеркнуто: Драва.

  9. Начиная со слов «отсель границы» первоначально было: от Призренсы до Мостара, а там река Карене до моря. Сюда же и ocтpoвa.

  10. Начиняя со слова «источники» первоначально было: до большой горы недоходя Перлена и Магарова, от сей горы по горам мимо Перлена и Магарова, от сей горы по горам мимо Перлена, Плетиара и Детиркапы до реки Вардар—Хмалс-Акциус. Потом сия река.

  11. Акциус написано над строкой. Ср. предыдущее примечание.

  12. Первоначално Пестель написал прописное Ф, затем переправил его на В и написал - Водена.

  13. Текст печатается с сохранением пунктуации подлинника. В географических наименованиях сохранена передача их Пестелем. Как можно видеть, в наименованиях некоторых населенных пунктов oн отступает от обычной транскрипции, в одном же случае (Нидин вместо Видин) делает странную ошибку; он сам в донесении о второй из трех своих командировок в Бессарабию для собирания сведений о греческом восстании писал: Видин.

  14. См. «Восстание декабристов», т. I, стр. 186; В.И. Семевский, Политические и общественные идеи декабристов, стр. 250, 254, 255; Лорер, Запискн декабрист, М. 1931, стр. 67; «Голос минувшего» №10, 1916 г., стр. 135-154. Принадлежность статьи «О повиновении вышней власти...» М.А. Фонвизину с несомненностью устанавливается как совпадением всех ее положений со взглядами Фонвизина (иногда характерно своеобразными), излагаемыми им в его письмах и статьях, а также стилем речи и словарем этой статьи.

  15. В показании на следствии Пестель об этом времени своей службы писал. «В 1821 году, когда открывался поход в Италию, тогда был я переведен в Смоленский драгунский полк, не оставаясь уже более адъютантом. В полку однако же я не был налицо, потому что сказанный поход в Италию был отменен, а я, между тем, употреблен был в главной квартире Второй армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылан в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турок, которые и были отосланы к министру иностранных дел». В формулярном списке Пестеля значится, что в Смоленский драгунский полк он был переведен из Мариупольского гусарского 20 марта 1821 г. («Восстание декабристов», т. IV, стр. 6, 92).

  16. В приведенном выше показании Пестель говориг не о трех, а о двух своих записках потому, что только в этих двух записках содержались сообщения «о делах греков и турок»; третья представляла отчет о передаче княчю Суццо пожелания Александра I о выезде его из пределов Госсии.

  17. Не исключена возможность, что во время этих поездок Пестель был не только в Бессарабии, но и за границей. Киселев, пересылая Закревскому «записку» Пестеля, в письме от 14 марта 1821 г. называет автора ее «одним из чиновников, отравленных мною за границу». (Курсив мой. — Б.С.)

  18. Под 9 апреля 1821 г. Пушкин записал свою известную характеристику Пестеля: «Утро провел я с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова. Mon coeur est materialiste, говорил он: mais ma raison s'y refuse. Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю» (А.С. Пушкин, Полное собрание сочинений, М. 1933, т. V, стр. 803).

  19. Фактические сведения, сообщаемые Пестелем в его донесениях и письмах о балканских событиях, и общая картина этих событий близки к содержанию информационных сообщений Инзова Витгенштейну. Пушкин в мае 1821 г. в своем письме к В.Л. Давыдову из Кишинева дает в основном ту же картину событий (ГВИА, ф. МА (Молдавская армия), д. 18, oп. 182-a, док. 11, приложение А; А.С. Пушкин, Письма, т. I, М.—Л. 1926, стр. 19—21).

  20. И.П. Липранди, хорошо знавший положение дела в княжествах, писал о роли титулованных фанариотов и авантюристов-перотов (Фанар и Пера — предместья Константинополя): «Пагубное влияние этих выродков, особенно в придунайских княжествах, увенчалось полным успехом... После Букарештского мира, вместо консулов русских заняли эти места... пероты и фанариоты... [Они] не могли, по связям своим, обуздывать на основании трактатов алчность княживших фанариотов, с коими обыкновенно делились... Консулы этого времени получали ежесуточно из кухни господаря известное количество хлеба, мяса, масла и т.п. Между тем как наш консул вместе с тем [по договорам] был как бы и прокурор, обязанный следить за правильностью действий господаря. Каким же образом такие блюстители буквы трактата, пользующиеся «таином» («пайком». — Б.С.) с кухни князя, могли иметь какое-либо значение в глазах народов?» (И.П. Липранди, Восточный вопрос и Болгария. Чтения Общества истории и древностей российских, 1868, кн. I, стр. 132—134).

  21. О молдавских боярах Пестель писал в своей «Записке» о первой командировке в Бессарабию от 9 марта 1821 г.: «...надобно всегда иметь в виду... стремление их выказать себя усердными приверженцами России, послушными рабами Турции и людьми, чуждающимися греков, хотя, впрочем, они и сим последним не посмеют открыто прекословить» (ЦГВИА, Военно-ученый архив, отд. I, №722, Записка Пестеля, л. 9).

  22. Имеются в виду турки.

  23. Далее в черновом тексте вычеркнуто: «и столь ошибочно».

  24. Имеется в виду ответ Александра I на обращение к нему Ипсиланти, в котором говорилось, что греки, как мятежники, восставшие против своего законного государя, не могут рассчитывать на поддержку со стороны России, и им рекомендовалось сложить оружие, после чего только и возможно будет заступничество за них царской дипломатии перед Портой.

  25. Первоначальный зачеркнутый текст был таков: «...они не знают, как понимать это длительное и миролюбпноо молчание и спокойствие, с каким Россия хранит позицию мирного наблюдения происходящих событий, и поэтому очень возможно, что их преданность.. » и т. д.

  26. Письмо Пестеля от 25 мая 1821 г. сохранилось в архиве штаба Второй армии среди других бумаг по греческому восстанию — следовательно, ему придано было официальное значение.

  27. ЦГИАМ, ф. 48, д. 10, л. 308; «Восстание декабристов» т. IV, стр. 91; т. I, стр. 179.

  28. См. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 1ll—112, 144, 160; М.Д. Довнар-Запольский «Мемуары декабристов», Киев 1906, стр. 207—208; т. I, стр. 178 (Замечания Пестеля об английской конституции).

  29. В этом отношении взгляды Пестеля расходились с точкой зрения Сергея Муравьева-Апостола, считавшего, что для успеха восстания достаточно воли нескольких человек. Посылая 25 февраля 1825 г. одному из видных членов Васильковской управы полковнику Тизенгаузену книгу о греческом восстании, Муравьев писал, что события в Греции показали, что «вопреки непрерывно возникавшим препятствиям и внутренним несогласиям одной железной ноли нескольких человек оказалось достаточно, чтобы привести к возрождению народ, разъединенный на части и приниженный более чем тремя веками рабства. Было именно так, — продолжает Муравьев, — что одна только энергия дала им победу, чю они дсйсгвоналн при этом вовсе не по какому-либо единому плану, что только год спустя после начала росстания они получили возможность создать свое правительство и строить планы» (ЦГИАМ, ф. 48, д. 406).

  30. «Восстание декабристов», т IV, стр. 105.

  31. «Восстание декабристов», т. I, стр. 226; т. IV, стр. 273; М.Д. Довнар-Запольский «Мемуары декабристов», стр. 190; А.К. Бороздин «Из писем и показаний декабристов», СПБ 1906, стр. 11.

  32. См. ниже, стр. 241 и следующие.

  33. См. «Сборник Русского исторического общества», т. 78, СПБ 1891, стр. 63—64, 67, 71—72, 246—247, 249—250.

  34. Русский посол в Константинополе. Русское правительство вынуждено было послать в Константинополь военные суда, чтобы гарантировать безопасность Строганова и его чиновников. А.Г. Строганов выехал в Россию 27 июля.

  35. Все эти бумяги входят в состав д. 473 (ЦГИАМ, ф. 48) и идут в такой последовательности; л, 465—476 — черновой текст письма Пестеля Киселеву из Кишинспн от 26 моя 1821 г., л. 477—477 об. — сделанная рукою Пестеля копия письма Нессельроде к Витгенштейну из Лайбаха от 1 мая 1821 г., л. 478, 478 об. — сделанная рукою Пестеля копия письма Каподистрии Михаилу Суццо из Лайбаха от 1 мая 1821 г., л. 479—480 — черновой набросок Пестеля, воспроизводимый далее.

  36. Желание Киселева представить свои соображения о плане ожидаемой нойны было вполне естественно и уместно уже и по его служебному положению начальника штаба Второй армии. В том же июле 1821 г. И.И. Дибич, в то время начальник штаба Первой армии, получил возможность лично доложить Александру I план военных действий против Турции и подготовки к ним (см. Т.А. Богданович, История царствования Александра I и России в его время, т. VI, СПБ 1871, стр. 36—42).

  37. См. выше — стр. 214 — письмо Закревского от 29 июня 1821 г.

  38. Пометка Павла: «Не много ль?»

  39. Пометка Павла: «А можно и подвести».

  40. См. Т.I. Djuvara, Cent projets de partage de la Turquie, Paris 1914, p. 343 et suiv.

  41. Предполагалось образование трех княжеств: Греция восточная (Фессалия, Беотия, Аттика), Греция западная (прежние Венецианские владения по берегу Адриатического залива, Эпир, Акарнания), Морея, или Южная Греция, с Критом.

  42. Н. Павлов-Сильванский. Декабрисг Пестель перед Верховным уголовным судом, стр. 174.

  43. Следует отметить, что Македония и Эпир в плане Каподистрии не включены в состав Эллинического государства и что, следовательно, состав населения этих областей Каподистрия не считал греческим.

  44. Монархическая форма проекта исключает предположение о составлении его Пестелем для надобностей тайного общества, тем более в годы работы над «Русской Правдой». D этом случае проекту, несомненно, придана была бы республиканская форма, согласная с планами самих гетеристов.

  45. «Русская Правда», как известно, и знает никаких выборных органов самоуправления для областей. Но, быть может, Пестель и не был (или не всегда был) безусловным противником строя, основанного на широком областном самоуправлении, даже и для России. Может быть, не является ошибкой памяти Никиты Муравьева его показание, будто бы по проекту конституции, которую давал ему читать Пестель в августе 1820 г. в Тульчине, предполягались, кроме общегосударственного Народного веча, еще и областные веча. Однако следует признать, что свидетельство Муравьева очень неопределенно и расходится сданными других источников («Русская Правда», в изд. П. Щеголева, стр. 214-217; «Восстание декабристов», т. I, стр. 302-303).

  46. В «Русской Правде» термин «благоприличие» заменен термином «благоудобство».

  47. Он сохранился в деле Шимкова (ЦГИАМ, ф. 48, д. 445, л. 8-9; напечатан с погрешностями в т.6 (XIII) «Красного архива», 1925, стр. 281-284).

  48. ЦГИАМ, ф. 48, д. 10, л. 261-269 и 286-287. На некоторых из этих набросков проставлены карандашом пометки «8» и «9», указывающие, в каких главах ненаписанной части «Русской правды» Пестель предполагал их использовать. Глава восьмая «Русской правды» должна была «рассуждать» в числе других вопросов также о военных и морских силах послереволюционной России и о «внешних сношениях» ее (см. «Восстание декабристов», т. 1, стр. 114). Время составления этих заметок устанавливается по датам водянных знаков бумаги, на которой они писаны. Отнесение их к более поздним годам представляется менее вероятным. Содержание некоторых из них заставляет полагать, что они написаны ранее «Записки о государственном правлении».

  49. Сергей Муравьев в 1824 г. спрашивал представителя польского тайного общества о предположениях их общества относительно западных границ Польши (см. стр. 247).

  50. ЦГИАМ, ф 48. д. 10, л. 276

  51. От названных записок Пестеля, вошедших позднее в состав дела 473, этот список был отделен и вложен среди набросков по военным вопросам, приложенных к «Русской Правде», во время следствия Чернышевым или Блудовым, а может быть, помогавшим им военным советником Вахрушевым Сделано это было для сопоставления его с руссифицированной терминологией в «Записке о государственном правлении».

  52. Упомянутое письмо Пестеля к Киселеву хранится в Институте русской литературы Академии наук СССР (ИРЛИ) (в «Пушкинском доме») в фонде Киселева. См. тякже отдел рукописей Ленинградской публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина, ф. IV, д 890 «Дело о тайном обществе 1825 года, составляющее начальные действия их переписки генерал-адъютанта Чернышева до присутствия в Тайном Комитете».

  53. Такое признание явствует из того обстоятельства, что Бестужев-Рюмин передал членам Общества соединенных славян «Государственный завет» в качестве изложения программы тайного общества.

  54. См. выше

  55. См. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 170.

  56. См. выше

  57. См. К. Рылеев, Полное собрание стихотворений под ред. Ю. Оксмана, Л. 1934, стр. 87, 98-100; А М. Муравьев, Записки, Пгр. 1922, стр. 12; ЦГИАМ, ф. 48, д. 114, л. 15-16; А.К. Бороздин, Из писем и показаний декабристов, стр. 15, 67; В.И. Семевский, Политические и общественные идеи декабристов, стр. 250-256; «Восстание декабристов», т. IV, стр. 60, 144; т. V, стр. 53; М.С. Лунин, Общественное движение в России, М. 1926, стр. 22.

  58. См. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 63-64; ЦГИАМ, ф. 48, д. 327, л. 315, 315 об., 705 об.; см. статью Л.А. Медведской в настоящем сборнике, стр. 291.

  59. См, «Восстание декабристов», т. I, стр. 28, 96, 180, 268, 300; т. IV, стр. 165; «Записки князя С.П. Трубецкого», СПБ 1907, стр. 24; Н.М. Дружинин. Декабрист Никита Муравьев, стр. 308, 325, 356. Территория Царства Польского по конституции Н. Муравьева не входила в состав будущего русского государства.

  60. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 111-112, 144, 160, 211-212.

  61. «Русская Правда» в изд. П.Е. Щеголева, СПБ. 1906, стр. 21.

  62. О предполагаемом расширении границ в Средней Азии и на Дальнем Востоке в публикуемом тексте «Русской Правды» предполагалось умолчать; о нем было бы сообщено только членам тайного общества (заметка на полях, опущенная в издании «Русской Правды» П. Е. Щеголева), ЦГИАМ, ф. 48, д. 10, л. 81.

  63. См. донесение Бошняка. «Красный архив»», 9, 1925 г., стр. 211 (ЦГИАМ, ф. 48, д. 400 (Давыдова), л. 61). Давыдов, по словам Бошняка, якобы сказал: «при... перевороте война с австрийцами... неизбежна». Давыдов показывал: «Очень может быть, что говорил сие (т. е. о войне с Австрией) господину Бошняку. Всех разговоров с ним не упомню». Мысли Пестеля о предстоящей войне с Турцией, несомненно, нашли отражение в его «Записке о маневрах», над которой он работал в 1825 г. одновременно с переработкой текста беловой редакции «Русской Правды». Вероятно, составление этой записки стояло в связи с предполагавшимися в 1826 г. маневрами Второй армии и, возможно, было поручено Пестелю Киселевым. Темой маневров предполагалась война между Россией и Турцией с оттеснением турок за Дунай и к Карпатским горам.

  64. Один из польских делегатов, ведших переговоры с представителями Южного общества, Гродецкий, показывал, что в январе 1825 г. Пестель и Волконский «обещали» от имени русского тайного общества не только «возвратить полякам все их провинции, к России присоединенные», но и «помочь им к возвращению тех, кои отняты Австриею и Пруссиею» (ЦГИАМ, ф. 48, д. 327, л. 318, 417, 418 об.; «Восстание декабристов», т. IV, стр 106—107).

  65. Перерабатывая в январе - июне 1825 г. уже написанный набело текст «Русской Правды», Пестель вносил в него дополнения и поправки частью на полях, но главным образом на вкладных листах. Лист с новым текстом второй половины § 2 первой главы Пестель вклеил на место выкинутого, не желая портить набело отделанный текст этой главы; в других местах он пошел на нарушение белового вида текста, так как это было неизбежно по сложности и количеству переделок.

  66. ЦГИАМ, ф. 48, д. 10, л 79; «Русская Правда», под редакцией П.Е. Щеголева, стр. 18-19, «Восстание декабристов», т. IV, стр. 85, 106-107, 116, 119, 121. Ср. в настоящем сборнике статью Л А. Медведской, стр. 300-304

  67. Быть может, Пестель предполагал, что строй Соединенных Штатов, который согласно его записке 1821 г. сами греки принимали заобразец для порядков своей будущей федерации, обеспечил бы необходимое единство союза, если бы было установлено единообразие основных порядков во всех его штатах и была бы усилена административная связь их с центральным правительством. Ср. выше.

  68. «Русская Правда», д. 10, л. 99 об.; в изд. Щеголева - стр. 40-41.

  69. ЦГИАМ, ф. 48, д. 49, л. 8 об., 12 об., 1-в; «Воспоминания декабриста Александра Семеновича Гангеблова», М 1888, стр 91; Н.М. Дружинин, Семейство Чернышевых и декабристское движение, стр. 22-26.

  70. «Восстание декабристов», т. V, стр 53, 82, 419, ср. стр. 18, 28, 36, 56; М.В. Нечкина, Общество соединенных славян, стр. 24, 26, 89, 91, 103, 106. Указание М.В. Нечкиной, что мысль организаторов Общества соединенных славян о создании славянской федерации выдвинута была Люблинским и восходила к идеям польского панславизма, как можно видеть, не вполне точно передает историю возникновения этого плана. Люблинский выдвинул лишь моральную задачу борьбы с враждебными отношениями между русскими и поляками. Политическую задачу создания федерации обнимающей все славянские народы, выдвинул русский революционер Борисов. Эту идею поддержал украинец Горбачевский, привлеченный во вновь учрежденное общество в первые недели его существования.

  71. Ср. М.В. Нечкина, Общество соединенных славян, стр. 105, 224. В этой книге даны и указания на источники.

  72. Возможно, что в этом ответе Бестужева-Рюмина Борисову получили отдаленное отражение политические планы основного общества декабристов о содействии обновленной России образованию федерации балканских народов. См. И.И. Горбачевский, Записки и письма декабриста, стр. 53; см. «Восстание декабристов», т. V, стр. 31; т. IX, стр. 61.

  73. См. «Восстание декабристов», т. V, стр. 53; И.И. Горбачевский, Записки и письма декабриста, стр. 53; ЦГИАМ, ф. 48, д. 441, л. 13-14; М.В. Нечкина, Общество соединенных славян, стр. 43-44, 69.

  74. ЦГИАМ, ф. 48, д. 10, л. 252 об., 253; «Русская Правда», гл. IV, § 12; в изд. Щеголева - стр. 207-211.

  75. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 144, 160, 212.

  76. Пестель был сторонником истребления всей царской фамилии, по крайней мере мужской ее части, но допускал и высылку ее за границу.

  77. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 112.

  78. ЦГИАМ, ф. 48, д. 386, л. 32. Ср. В.И. Семевский, Политические и общественные идеи декабристов, стр. 473.

  79. Там же, д. 359 (Батенькова), л. 103 об.

  80. Грибовский еще и 1821 г. в своем доносе о Союзе благоденствия писал: «Общество с нетерпением ожидало, что в Пруссии последует насильственный перелом правления, после чего Польша не замедлила бы тому последовать, и таким образом надеялись подать руку с севера беспокойному югу». Грибовский имел в виду революционные перевороты в странах Южной Европы в 1820-1821 гг. (ЦГИАМ, ф. 48, д. 396, л. 166/144; д. 386, л 4, 35 об.; «Восстание декабристов», т. V, стр. 125; т. IX, стр. 117; «Декабристы». Отрывки из источников, составил Ю. Г. Оксман, стр. 112).

  81. «Восстание декабристов», т, IV, стр. 114,

  82. ЦГИАМ, ф. 48, д. 396, л. 64 (40); «Восстание декабристов», т. IX, стр. 59.

  83. Там же, д. 10, л 72, в изд. Щеголева - стр. 12.

  84. См. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 144, 160.

  85. В.И. Ленин, Соч , т. 18, стр. 15.

Вернуться назад

©Самаль А. 1996 - 2003 гг.